– У себя, – писарь сглотнул. – Только…

Я не стала слушать «только». В кабинет Бретцеля, правда, вошла после короткого стука и на этот раз всё-таки дождалась ответа. Пусть надворный советник не говорит потом, что я совершенно невоспитанный уголовный розыск в юбке.

– Войдите.

Александр Карлович сидел за столом. Кабинет уже привели в порядок после вчерашнего происшествия. Новый графин стоял у стены, подальше от края, как будто и его предупредили обо мне. Бумаги высушены и аккуратно собраны.

Окно было открыто. С улицы тянуло пылью, лошадиным запахом и далёким звоном кузнечного молота. Сам Бретцель выглядел так, словно спал не больше трёх часов, но упрямо решил не жаловаться на судьбу и выйти на работу.

Надворный советник поднял глаза. Взгляд его упёрся в корзину.

– Боюсь спросить, – сухо вымолвил Александр Карлович. – Там новый графин?

– Хуже, – широко улыбнулась я.

– Прекрасно. Я именно этого и опасался… – произнёс он и настороженно выпрямился.

– Бумаги Ивана Матвеевича Киснемского, – продолжила, уже почти скаля зубы.

Он не пошевелился. Только лицо изменилось. Едва-едва. Но после всех наших общений я уже научилась замечать эти микроскопические сдвиги. Складка у рта стала глубже. Пальцы перестали постукивать по столу, глаза загорелись. Всё, никакой усталости... только работа.

– Закройте дверь.

Я закрыла.

– На ключ, – добавил Бретцель.

Вот теперь у меня по спине прошёл холодок.

Я повернула ключ. Щелчок прозвучал слишком громко.

– Откуда? – коротко бросил надворный советник.

– С нашего чердака.

– Вашего?

– Да.

– Разумеется. – Александр Карлович откинулся на спинку кресла и на секунду прикрыл глаза. – Где же ещё, как не у вас на чердаке, мог обнаружиться консульский архив.

– Может, сарказм оставите на потом? Бумаги, вообще-то, тяжёлые.

– Кладите.

Я поставила корзину на стол и откинула полотно.

Бретцель уже не шутил. Надворный советник взял первую тетрадь так осторожно, что я невольно отметила, какие у него пальцы. Не красивые – это слово здесь ни к чему, – а… утончённые. Такие не мнут бумагу, не ломают сгиб, не портят вещи. Они двигались так, словно привыкли иметь дело с важными документами.

Он раскрыл тетрадь на первой странице. Прочёл. Перевернул. Ещё. На третьей странице Бретцель остановился. Я видела, как зрачки быстро скользят по строкам. Потом надворный советник взял лист с таблицами. Поднёс ближе к свету. Губы стали тонкой линией.

– Вы понимаете, что именно принесли? – негромко процедил Александр Карлович.

– Достаточно, чтобы не размахивать ими на улице.

– Не острите.

– А вы не спрашивайте так, будто я совсем глупая дурочка.

Он поднял на меня глаза. Сухие, злые, но без прежнего раздражения. Вернее – раздражение было, конечно. Но не на меня одну. На мир... На покойного дипломата... На то, что важнейшие бумаги империи пролежали под крышей у бедной вдовы, рядом с колыбелью и сломанным манекеном.

– Это не полный архив, – выдавил Бретцель, снова глядя в листы. – По крайней мере, не может быть полным. Но этого достаточно, чтобы половина заинтересованных лиц в стране стала для вас вдвое опаснее.

– Заинтересованных – это кто?

– Вот это я и намерен выяснить.

Он взял маленькую записную книжку. Раскрыл. Нашёл строку, которую я заложила ниткой. Прочёл.

– «Кап. не показывать. Е. не впутывать», – медленно повторил он.

– Капитолина Петровна и Евгения? – предположила я.

– Возможно, – кивнул Александр.

– Или условные обозначения? – снова предложила я.

– Тоже возможно… – вновь кивнул он.

– Удобно... Все варианты одинаково неприятны… – вздохнула устало.

Бретцель бросил на меня короткий взгляд.

– Привыкаете мыслить шире.

– Боже упаси. Я всё пытаюсь понять, почему невинная женщина умерла в доме Киснемских, хотя шифры лежали под нашей крышей. Ведь злодеи должны были уже точно знать, что их там нет. Ведь старая барыня не вставала с постели, а молодая давно играла на их стороне.

Александр вновь с раздражением посмотрел на меня, затем подошёл к двери и отпер её. Потом вернулся к столу, потянулся к шнурку звонка у стены. Через минуту появился писарь – тот самый, вчерашний. Увидев меня, бедняга покраснел так, будто опять ожидал разбитого графина.

– Позовите пристава Руднева, – распорядился Бретцель. – Немедленно. И никого ко мне без доклада.

– Слушаюсь… – пробормотал писарь и исчез.

– Рассказывайте с начала, – бросил надворный советник. – Кто знал? Кто видел? Кто прикасался?

– Ну… а вы точно не будете ругаться?

– Непременно... но позже... Сейчас факты.

Я рассказала… про Ираиду Степановну, про возвращение Капитолины Петровны из Белграда после смерти мужа. Про сундуки, оставленные «на время», про то, что все, по сути, забыли о них. Про чердак, колыбель, шкаф без дверцы, два замка и Феню с кочергой. Про первый сундук с платьями, письмами Евгении, лавандой. Про второй – с бумагами, тетрадями, пакетами, печатями, таблицами.

Бретцель слушал молча. Только один раз перебил:

– Феня читала?

– Феня видела. Читать такое Феня не сможет.

– А Матрёнка?

– Ничего не знает, кроме того, что нашли старые вещи.

– Это уже слишком много.

– Я знаю.

– Ираида Степановна?

– Понимает, что бумаги служебные и опасные. Подробностей не знает.

Он кивнул. Записал пару строк. Перо скрипнуло по бумаге – сухо, быстро, почти зло.

Руднев вошёл без стука, словно ему было это позволено.

– Вызывали?

– Заприте дверь в участок и поставьте человека у окна, – велел Бретцель. – Потом садитесь. У нас шпионы на дворе.

Пристав перевёл взгляд на меня, потом на бумаги.

– Вот как, – протянул Руднев. – А я-то думал, утро будет скучным.

– Не будет, – заверила я.

Руднев ненадолго вышел, затем вернулся и, приблизившись к столу, взял один лист, но Бретцель тут же положил пальцы сверху.

– Осторожно.

– Да не лаптем же я, Александр Карлович.

– Иногда – почти.

Пристав фыркнул, но бумагу отпустил.

Следующие полчаса мы перебирали то, что я принесла. Вернее, перебирали они, а я сидела рядом и чувствовала себя одновременно лишней и необходимой. Очень странное ощущение. Бретцель читал французские обрывки, Руднев – русские пометы, я пыталась связать их с тем, что слышала в переулке.

В одном из листов нашлась запись: «Ключ 3 переменён. Копии оставить у К. до моего возвращения. В случае смерти – не вскрывать без доверенного лица из Петербурга».

Бретцель прочёл это вслух и замолчал. Руднев присвистнул.

– Доверенное лицо из Петербурга, стало быть.

– Покойный Иван Матвеевич был предусмотрителен, – сухо заметил надворный советник.

– Но доверенное лицо, как видно, не явилось, – добавила я.

– Или тоже неожиданно погибло. – Бретцель посмотрел на меня.

Эта фраза повисла над столом.

Я вдруг подумала: а ведь не только мы собираем этот старый пазл. Ведь кто-то другой тоже все эти годы ждал, искал, ошибался, подсылал людей, дёргал Татьяну за невидимые нити? И теперь, когда бумаги наконец всплыли, времени у нас стало совсем мало.

На другом листе обнаружилась таблица с буквами и числами. Бретцель склонился над ней, прищурился.

– Непростой шифр. Смена ключа. Возможно, по книжному указателю.

– Книжному? – переспросил Руднев.

– По заранее известной книге. Страница, строка, слово. Или по таблице, часть которой у нас есть, а части – нет.

– То есть прочесть нельзя?

– Прочесть можно многое, если есть время, терпение и… интеллект.

– У нас есть вы, – заметила я.

– У нас есть я, уставший, злой и без нужного ключа, – отрезал Бретцель. – Не одно и то же.

– У вас ещё есть я.

– Сударыня, вы знаете шифровальное дело? – Надворный советник с удивлением поднял глаза.

– Нет.