– Женщинам тоже отсидеться не дадут, – заметила я.

– Это ещё почему? – Голова Капитолины едва заметно повернулась в мою сторону.

– Потому что следом будут госпитали, раненые, перевязки. Вот там и выяснится, что дома сидеть некогда. Нужно мужчин выхаживать.

Капитолина Петровна долго смотрела на меня, потом тихо произнесла:

– В вас, Ольга, как-то слишком мало от учительницы словесности.

Я почувствовала, как тётушка рядом напряглась.

– Просто после болезни думаю по-другому, – ответила, пожав плечами.

– Это заметно.

Фраза прозвучала спокойно, но мне всё равно захотелось сменить тему. К счастью, в этот момент дверь открылась, и в комнату вошла молодая… женщина.

Не девица – именно женщина. Уже сложившаяся, вполне знающая, какое впечатление производит, и явно умеющая этим пользоваться. Первое, что бросалось в глаза, – не красота даже, хотя вошедшая, безусловно, была привлекательной, а… стиль. Светло-коралловое платье сидело безукоризненно, длинная шея была открыта ровно настолько, насколько позволяли приличия, белокурые волосы уложены в высокую причёску. Правильные черты, бледноватая кожа, тёмные глаза... Спокойные... Слишком спокойные.

– Бабушка, – сказала она, и голос её оказался неожиданно низким, ровным, почти ленивым. – Вы не устали?

Кажется… нас удостоила своим вниманием Татьяна, та самая странная внучка, которая, по словам тётушки, рисует, носит невозможные шляпы и считает себя особенной. Хотя ничего эксцентричного в ней я пока не заметила. Наоборот, она выглядела слишком… обычной для человека творческого склада – если, конечно, судить по стереотипам, а не по реальности. Но что-то в ней и правда было неуловимо не таким. Не в платье… и даже не в лице. Просто она двигалась так, словно… танцевала.

Татьяна подошла к кровати и легко коснулась пальцами руки Капитолины Петровны.

– Мне лучше, – солгала старушка.

– Это хорошо.

Затем Татьяна подняла глаза на тётушку.

– Ираида Степановна, какая честь. Простите, что не встретила вас внизу, меня не предупредили.

Говорила она безукоризненно вежливо. Но вежливость эта была холодной, и тепла в этих словах не было ни капли.

– Что вы, душа моя, – ответила тётушка. – Это мы, наверное, совсем некстати.

– В доме, где лежит умирающая, всё некстати, – спокойно сказала Татьяна. – Но я рада вас видеть.

Превосходно, подумала я. Ещё одна женщина, которая умеет произнести неприятную правду так, будто делает комплимент.

Татьяна перевела взгляд на меня. На секунду в её глазах что-то появилось. Не удивление и не недовольство... скорее небольшой интерес.

– Ольга Алексеевна, – произнесла она. – Вы оправились? Я слышала, вы были очень больны.

– Видимо, не настолько, как хотелось некоторым, – хмыкнула я.

Ираида Степановна едва заметно дёрнулась. Капитолина Петровна, напротив, тихо фыркнула. А Татьяна чуть наклонила голову – и я почти физически ощутила, как она меня… оценивает.

– Стало быть, слухи преувеличили, – выдохнула она.

– Слухи всегда стараются ради красного словца, – парировала с улыбкой.

– Не могу не согласиться.

Она села в кресло у окна, убрав вязание, взяла с маленького столика альбом в тёмном переплёте и положила его себе на колени, но не открыла. Поза её была вроде бы непринуждённая и в то же время слишком… продуманная.

Я заметила ещё пару вещей. На пальцах у неё не было следов краски. Во всяком случае, сейчас. А вот на запястье сверкнул тонкий браслет, явно не местной работы.

– Вы рисуете? – спросила я, кивнув на альбом.

Татьяна посмотрела вниз так, будто только что вспомнила, что держит его в руках.

– Иногда.

– С натуры? – решила я не дать беседе завянуть.

– Когда та этого заслуживает.

– Значит, – я старательно прятала улыбку, – Рязань вас не вдохновляет?

– Рязань, – сказала она с почти невесомой паузой, – обыденна... а вдохновение, знаете ли, вещь капризная.

С кровати донёсся сухой смешок.

– Татьяна любит говорить так, будто её уже ждёт парижский Салон.

– Бабушка, – спокойно произнесла внучка, но в её голосе явственно слышалось предупреждение. Во всяком случае, для меня.

В комнате снова стало тихо. За стеной отбили часы. Свет успел сдвинуться по полу и теперь лежал длинной полосой на ковре, в которой медленно плавали пылинки.

А мне всё сильнее хотелось встать и пройтись по дому. Посмотреть книги, гравюры, рабочий кабинет дипломата, если его вообще сохранили. Вместо этого я сидела с приличествующим случаю выражением лица и разговаривала о пустяках, хотя каждая следующая мелочь только усиливала ощущение, что одного визита здесь явно будет недостаточно.

Капитолина Петровна быстро устала. Сначала она просто начала дольше молчать между фразами, потом дыхание стало резче, а пальцы на одеяле задрожали.

– Всё, мы засиделись. Не будем более вас мучить, – поднялась тётушка.

– Сиди, – прошептала Капитолина Петровна, не открывая глаз. – Вы уйдёте, и опять останется только… этот потолок.

Она произнесла это совершенно спокойно, но у меня внутри что-то кольнуло.

Татьяна встала и подошла к двери.

– Я велю принести чай, – заявила она.

– Не надо, – еле слышно сказала больная. – От него у меня только горечь во рту.

Татьяна несколько секунд смотрела на бабушку и кивнула:

– Как скажешь…

И в этот самый момент снизу донёсся шум: тяжёлый, раскатистый стук колёс по двору, потом неожиданно громкий, захлёбывающийся лай той самой рыжей собаки, которая при нашем появлении, помнится, даже головы толком не подняла. Следом – мужские голоса, торопливые шаги по гравию, короткий, резкий окрик... Хлопнула входная дверь так, что, казалось, дрогнули стёкла, и в коридоре зашуршали юбки.

– Кто это? – спросила Капитолина Петровна, открыв глаза, и впервые в её голосе появился не усталый юмор, а тревога.

Никто не успел ответить, как дверь распахнулась настежь, едва не ударившись о стену. В комнату буквально влетела женщина в дорожном плаще, чуть запылённом понизу. Но всё внимание к себе неудержимо притягивала шляпка, настолько смелая для Рязани, что местные дамы, должно быть, уже успели осудить за неё хозяйку заочно, не дожидаясь даже личного знакомства.

Впрочем, стоило ей снять эту шляпку одним небрежным, отработанным движением, как всё остальное мгновенно перестало иметь значение. Потому что женщина оказалась красива той зрелой, уверенной красотой, которая давно и до конца осознала собственную силу и больше не трудится её скрывать. От неё веяло дорогими духами и тем особым ароматом большого мира, который в тихом уездном городе всегда кажется почти скандалом – ароматом, против которого бессильны все местные сплетни.

Евгения Ивановна Киснемская вернулась!

Я поняла это по тому, как напряглась Татьяна. И даже прежде, чем тётушка успела прошептать:

– Господи… Евгения.

Евгения Ивановна не вошла – ворвалась. Не с шумом, нет, она была слишком хорошо воспитана для этого. Так в комнату влетает не человек, а перемена погоды. Скорее всего, шторм.

– Маман, – сказала она и в одно это слово успела вместить усталость, раздражение, нежность, тревогу и плохо скрытый гнев на весь мир, заставивший её сюда приехать. – Ну вот я и здесь.

Капитолина Петровна смотрела на дочь так, будто не могла решить, видит в её визите спасение или новую беду.

А вот Татьяна… она немного изменилась в лице и… тихо развернувшись, покинула комнату, не сказав ни слова. М-да… высокие, однако, отношения в этой семье.

Хотя… может быть, дочь пошла отдать распоряжение прислуге, чтобы те подготовили комнаты для матери? Молча… не сказав ни слова.

– Маман, – повторила Евгения, и в её голосе отчётливо прорезалось нетерпение.

Капитолина Петровна смотрела на дочь долго и пристально, и затем прошептала:

– Приехала всё-таки...

– Как видите…

Голос у Евгении Ивановны был создан явно не для подобных комнат. Даже произнесённое вполголоса её «как видите» прозвучало… ошеломляюще. Видимо, громкость у неё была рассчитана на большие залы. На фоне полумрака, лекарственного запаха и умирающей старухи это производило странное впечатление.