– Спокойная была, – сказала она, натужно вздохнув.

Я успела только кивнуть, когда за спиной раздался мужской голос:

– Сударыня, вы здесь, похоже, решили чувствовать себя совершенно как дома.

Я обернулась. У двери стоял пристав. Руки сцеплены за спиной, лицо всё такое же суховатое и собранное. Только в серых глазах теперь было уже не одно раздражение. Он наблюдал.

– Простите, – я чуть склонила голову. – Дурная привычка задавать вопросы…

– И плохо совместимая с положением гостьи в доме. – Он чуть помедлил и продолжил: – Напомните ваше имя…

– Ольга Алексеевна Васильчикова.

– Дмитрий Сергеевич Руднев, полицейский пристав, – он обозначил короткий поклон. – И, Ольга Алексеевна, позволю себе совет: оставьте расспросы тем, кому они положены по службе.

– С удовольствием. Как только буду уверена, что смерть не спишут на сердце до того, как толком разберутся.

– Вы весьма дерзки… – Руднев посмотрел на меня внимательнее.

– Я наблюдательна…

– Это не одно и то же.

– Иногда очень даже...

За его плечом мелькнул городовой. Пристав отвлёкся, коротко велел кому-то никого не выпускать через чёрный ход без разрешения, потом снова повернулся ко мне.

– Хорошо. Допустим. Что именно вас так беспокоит? – устало осведомился он.

Вот теперь следовало выбирать слова особенно осторожно. Он мог действительно заинтересоваться, а мог просто выяснять, откуда учительница набралась странных знаний.

– Покойная вчера была достаточно здорова, чтобы принимать гостей, – начала я, уж известная певица бы больной не отправилась в дорогу. – Ночью она с кем-то ссорилась или, по крайней мере, говорила очень раздражённо. Позднее ей приносили воду и горячий шоколад, а утром возле постели обнаружилась ещё одна чашка с напитком. Что-то слишком много людей приносили ей питьё.

– И только?

– Для начала вполне.

Руднев немного помолчал, разглядывая меня так, будто решал, смеяться или запоминать.

– Вы понимаете, что такими разговорами можете нажить себе неприятности?

– А если это всё-таки отравление, лучше сделать вид, что ничего не заметила? – спросила устало.

И очень хотела добавить, что представление о неприятностях у нас с ним, вероятно, несколько различается: я, например, уже просыпалась в подклете тряпкой на лице, и после этого стала относиться к общественному неодобрению значительно проще.

Руднев молчал несколько секунд, потом негромко сказал:

– Ступайте к вашей тётушке, и больше ни с кем не беседуйте без моего разрешения.

– Это приказ? – хмыкнула я.

– Считайте добрым советом. Но если вам так легче, то распоряжением. – Уголок его рта едва заметно шевельнулся.

Я уже собиралась уйти, когда заметила в дальнем конце коридора Татьяну. Она стояла возле поворота к чёрной лестнице и смотрела прямо на нас. Когда наши глаза встретились, Татьяна не отвернулась. Лицо её по-прежнему было белым, но теперь уже не бесстрастным. Тут явно читались боль и отчаяние. Потом она глубоко вздохнула и исчезла за поворотом.

Я пошла к тётушке. Ираида Степановна сидела в малой гостиной, прижав платок к губам. К тому времени она уже успела выяснить, что Капитолине Петровне о смерти дочери пока ничего не сообщили. Видимо, все одинаково боялись, что эта новость окажется для старухи последней.

– Где ты пропадала? – спросила она, когда я вошла.

– Разговаривала с теми, кто что-нибудь видел.

– Тебе нельзя так вести себя в чужом доме.

– Мне много чего нельзя, тётушка. Но я... не отчаиваюсь.

Она посмотрела на меня устало и вдруг спросила:

– Ты правда уверена?

– В чём именно?

– Что Евгения умерла не от сердца.

– Уверена… – слегка кивнула я, – а насколько я права, можно будет говорить только после нормального исследования тела и того, что она пила.

– Господи, что ты говоришь… – пробормотала она и взяла меня за руку, а я почувствовала, что пальцы у неё холодные. – Ольга… если ты ошибаешься, тебя сочтут сумасбродкой. А если не ошибаешься…

– То кто-то вчера в этом доме спокойно отравил человека.

Мы замолчали. Из соседней комнаты доносились мужские голоса, шаги, короткие распоряжения. По коридору то и дело проходили городовые, прислуга шепталась возле лестницы, хлопали двери. Дом, ещё вчера наполненный гостями, теперь жил другой жизнью. Следствием.

И всё же больше всего меня тревожил даже не человек, который мог стоять за смертью Евгении. Сначала предстояло заставить окружающих признать, что вообще есть что расследовать. Удобная версия – штука живучая. Особенно когда на её стороне мужчина с чинами.

Мы почти собрались уходить, когда в передней я заметила Дарью. Девушка стояла у шкафа для верхней одежды, отвернувшись к стене и прижав к лицу передник. Плечи мелко вздрагивали. Я бы, возможно, прошла мимо, если бы не одно обстоятельство: это была именно та Дарья, о которой говорила Митревна: горничная, носившая Евгении ночью шоколад. Кроме того, если я правильно поняла слуг, именно она обычно прислуживала Татьяне.

Я остановилась. Тётушка уже натягивала перчатки и хотела было звать меня к полицейскому экипажу, на котором нам предложили добраться до нашей улицы, но, заметив мой взгляд, тихо вздохнула. Она уже начала понимать: если во мне просыпается любопытство, то остановить его можно разве что ударом по голове. И то не всегда.

– Только недолго, – пробормотала она.

– Дарья, – тихо позвала я.

Девушка вздрогнула, резко отняла передник от лица и обернулась. Глаза у неё были красные, нос тоже, на щеках блестели мокрые дорожки, которые она тут же принялась торопливо вытирать ладонью.

– Сударыня… простите, сударыня…

– За что ты просишь прощения? – спросила я мягче, чем собиралась.

– За всё, наверное, – судорожно вдохнула Дарья. – Тут теперь и не разберёшь.

В её голосе было не только горе. Ещё усталость, страх и нервное внутреннее напряжение.

– Ты давно здесь служишь? – спросила я, подойдя ближе.

– Пятый год пошёл, сударыня, меня сразу наняли, как вернулись, значится.

– То есть Татьяну Анатольевну ты знаешь хорошо.

– Как не знать, – опустила глаза Дарья. – Они при мне и приехали.

– А Евгению Ивановну раньше видела?

Вот тут девушка на мгновение запнулась.

– Нет. Только теперь. Она сюда при мне ни разу не приезжала.

Я переглянулась с тётушкой. Стало быть, за несколько лет – ни одного визита.

– Дарья, – проникновенно произнесла я, – скажи мне одну вещь. Татьяна Анатольевна как отзывалась о матери?

Она посмотрела сперва на меня, потом на Ираиду Степановну. Видимо, решала, не выйдет ли ей боком подобная откровенность.

Тётушка тихо вмешалась:

– Говори как есть. Мы не для сплетен спрашиваем.

Дарья нервно скомкала передник.

– Да что ж тут… все в доме знают, только вслух не говорят. Татьяна Анатольевна матушку раньше очень любили. Так любили – словами не скажешь. Они ведь с нею жили, пока маленькая были. Всё при театрах, при поездках, при артистах, при публике. Старшая барышня-то наша… – тут она осеклась и перекрестилась, – царствие ей небесное, она ж никогда простой не была. И голос, и наряды, и ухажёры, и театры, и всё это: блеск, шум, признание… Девочка при ней росла как в празднике.

Я слушала, и картина сама складывалась перед глазами: ярко освещённые закулисья, запах пудры, бархата и свечей, мать, окружённая аплодисментами и поклонниками, и маленькая девочка, которая, считает эту жизнь единственно возможной, потому что другой никогда не видел.

– А потом? – спросила я.

Дарья опустила голос ещё ниже.

– А потом Татьяну Анатольевну сюда прислали.

– По её желанию?

– Какое там желание... – горько усмехнулась девушка. – Они так плакали, что смотреть страшно было.

– Почему отправили?

– Никто толком не знал. В доме чего только не говорили. Будто Капитолина Петровна хотела внучку при себе иметь. Будто за границей слишком вольно жили. Будто вокруг Евгении Ивановны такие люди вертелись, что девице рядом находиться неприлично.