– Начнём тогда с молодого господина, который весь вечер кружил возле Евгении Ивановны и всё норовил поймать её без свидетелей.

– А-а... Вы про этого павлина… – хмыкнул Бырдин. – Это Аркадий Львович Соколовский.

Имя сразу показалось мне… подходящим. Из тех, что носят мужчины, старающиеся жить так, будто рядом с ними с рождения кружат музы.

– Кто он?

– Формально – никто. Неформально – при театре. То ли суфлёр, то ли переписчик ролей, то ли сочинитель, то ли просто человек, желающий всеми правдами и неправдами попасть на сцену и мнящий себя великим актёром. В таких кругах редко сразу разберёшь, кто именно там служит делу, а кто – собственному представлению о службе.

– И он ухаживал за Евгенией Ивановной? – удивилась я.

– Если верить слухам – не только ухаживал, но и страдал от неразделённой любви.

– А если не верить? – уточнила заинтересованно.

– Тогда, – сказал Бырдин, принимая из рук Фени чай, – можно предположить, что ему от Евгении Ивановны было нужно нечто большее, чем чувства.

– Например? – не поняла я.

Платон Аристархович пожал плечами.

– Рекомендация в столицу, покровительство, связи. Одного письма от известной певицы иногда достаточно, чтобы человек из губернии оказался перед нужной дверью. А театр здесь, сударыня, для половины таких юнцов не профессия, а зал ожидания.

Вот это звучало куда правдоподобнее безответной страсти.

– Он беден?

– Небогат. А это, знаете ли, в подобных вопросах почти одно и то же.

– Кто ещё мог чего-то хотеть от Евгении?

Бырдин сначала перечислял нехотя, будто делал мне одолжение, но минут через пять уже явно увлёкся.

Пожилой чиновник – старый знакомый покойного Ивана Матвеевича, человек пустой, но не опасный. Во всяком случае, никогда в плохих высказываниях против Киснемских уличён не был. Но жена уже давно проела ему плешь желанием перебраться в столицу, ну или куда-нибудь к ней поближе. Или хотя бы в город побольше. Сейчас-то в Рязани только около двадцати тысяч человек проживает. Не сравнить с Петербургом, где, говорят, почти миллион душ ютится. Но та же Москва к полумиллиону подходит. Жить там, конечно, дороже, но и возможностей побольше. Правда, такие переводы только с министерства приходят. А у Евгении Ивановны обожатели всегда в самых верхах обитали. Так что… прямой интерес.

Дамы – те простые любительницы посплетничать. Хотя… готовы и убить, и умереть, лишь бы было о чём рассказать потом окружающим и гостям. Но как по мне, довольно сомнительная версия.

Местный любитель музыки – главный здешний почитатель голоса Евгении Ивановны. Бредит именно музыкой, а не человеком и потому почти безвреден. Снова минус.

А вот Соколовский – какой-то слишком гладкий, слащавый и склизкий. Мог ли он посчитать, что Евгения ему что-то должна и не хочет этого делать? Особенно если дело касалось денег или покровительства в высоко стоящих сферах?

Последняя формулировка мне понравилась.

– А вы сами, – спросила я, – как думаете, мог кто-нибудь из гостей вернуться позже?

– В подобных домах, сударыня, могут вернуться все. Вопрос лишь – зачем.

– И вы не удивились бы, если бы Соколовский вернулся?

Бырдин отпил чаю.

– Удивился бы меньше, чем если бы вернулись обе дамы. Но не настолько, чтобы утверждать.

Я облокотилась на подоконник и задумалась. Получалось следующее. Татьяна удобна как подозреваемая, но слишком… Соколовский более неприятен, и возможно, чего-то хотел от Евгении Ивановны, но пока никаких доказательств. Правда… отсутствие явных следов борьбы… и богемная полуодетость… наводят на размышления.

Могла ли Евгения развлечения ради пригласить Аркадия Львовича попить с ней… шоколада на ночь глядя? Соблазнить… а может, и… получить нужное ей… к-хм… я бы не удивилась… а потом без разговора выставить вон. Учитывая характер дамочки – вполне. Мог ли Аркадий возжелать мести за подобное пренебрежение? Почему бы и нет? М-да… одни только допущения.

Правда, при всём этом меня не покидало ощущение, что пока я перебираю подозреваемых – всё дальше ухожу от того, что умею лучше всего. Я не сыщик и не следователь… – я криминалист. Я не придумываю версии, я изучаю следы, выискиваю мелочи, мимо которых проходят другие. Нахожу подтверждение подозрений или опровергаю их.

И стоило мне признать это, как сразу же пришло решение: следует изучить место преступления более тщательно. Заняться тем, что я умею лучше всего, а не строить из себя мисс Марпл.

Комната Евгении наверняка опечатана или по крайней мере заперта, доступ туда ограничили, а Александр Карлович скорее согласился бы съесть собственный котелок, чем добровольно впустить меня внутрь. Стало быть, если я хочу обследовать комнату, мне придётся сделать это… без разрешения.

Мысль была дурная. Настолько дурная, что я почти сразу почувствовала воодушевление... Но я не пошла туда в тот же день. Во-первых, нужно было узнать распорядок в доме. Во-вторых, решить, что именно искать. Если уж я собиралась совершить глупость, хотелось хотя бы сделать это методично. Боюсь, у меня не будет много времени, чтобы думать об этом на месте.

Поэтому я села и написала для себя список. Положение мебели: не меняли ли. Посуда: осталась ли в комнате или её уже унесли. Следы: обследовать на всякий случай окно, пол у кровати и у двери, да и желательно саму кровать на возможные… органические жидкости. Осмотреть одежду. Надеюсь, её не убрали. Поискать письма, записки, любые личные вещи покойной. Взять образцы из флаконов с настойками и лекарств. А также любая мелочь, которую при обычной уборке сочли мусором.

Я успела даже раздобыть на кухне у Фени коробочку с сажей – не потому, что собиралась устраивать фокус с отпечатками пальцев и поразить местное полицейское сообщество. Это было бы смешно. Гершель, кажется, ещё даже теорию о неизменности папиллярного рисунка не выдвинул. Просто хотела кое-что проверить.

Феня, разумеется, спросила, зачем мне сажа. Я, разумеется, ответила, что для опытов. Губы её беззвучно шевельнулись, видимо, в короткой молитве о спасении души барышни, которая после предполагаемой смерти окончательно ударилась в странности.

Удобный случай появился только на следующий день. Тётушка после обеда ушла к знакомой вдове на другой конец улицы – та всё спрашивала совета насчёт прошения для сына. Бырдин, к счастью, в этот день не явился. Феня затеяла стирку и была слишком занята, чтобы наблюдать за мной, а Матрёнка отправилась на рынок.

Я переоделась в самое простое тёмное платье, сложила всё приготовленное в небольшую сумку и вышла из дома с видом женщины, у которой нет иных намерений, кроме полезной прогулки.

Дом Киснемских показался за деревьями минут через двадцать. У ворот сидел другой городовой. Он лениво проводил меня взглядом, но я не приблизилась к парадному входу и прошла дальше, будто вообще не собиралась заходить. Затем обогнула участок. Сад за домом оказался не столько садом, сколько воспоминанием о нём. Несколько яблонь с только начинающими раскрываться почками, тяжёлые кусты сирени, размокшая песчаная дорожка, старая лавка. Земля после дождей ещё не просохла и мягко проваливалась под каблуками. Задний фасад выглядел куда скромнее парадного: два окна первого этажа и хозяйственная дверь.

У двери никого не было. Я постояла, прислушиваясь. За стеной звякнула посуда. Кто-то прошёл наверху. Далеко хлопнула дверь... и больше ничего. Именно сейчас с этой стороны была какая-то «слепая зона», весьма удачная для меня.

Нажал ручку, дверь открылась... Все произошло так легко, что я даже на несколько секунд застыла на пороге. Если посторонний знал расположение дома и не боялся встретить прислугу, попасть внутрь после приёма действительно не представляло большой сложности.

Хозяйственный коридор встретил меня запахом воска, белья и чуть сыроватой штукатурки. Я знала примерно, куда идти. Комната Евгении Ивановны находилась на первом этаже в левом крыле, ближе к парадной части. Я уже была там в утро смерти и запомнила направление. По пути мне попалась только одна девка с тазом, и та так спешила, что даже не подняла глаз.