Дураку ясно, нас не оставят в покое! Только наивный человек мог бы полагать, что после того, как бумаги оказались найдены, это можно будет долго скрывать. Наволочка с документами в тётушкином сундуке была просто «бомбой замедленного действия». И после Евгении мы будем следующими на очереди, кто пострадает от них.

Серый июньский свет сочился в комнату сквозь занавеску. На стене дрожало пятно от листьев за окном. Где-то во дворе негромко скрипнула цепь от колодца. С кухни уже тянуло дымком, тёплым хлебом и чем-то кислым – Феня, видимо, ставила квас.

Я села на кровати. Под ногтем всё ещё ныло после вчерашней занозы. На пальцах, сколько ни оттирала, осталась темноватая тень сажи. Старые бумаги явно не хотели меня отпускать.

За дверью прошуршали шаги. Потом раздался тихий стук.

– Барышня? – Тоненький Матрёнкин шёпот просочился в комнату, как мышь под дверью. – Вы живы?

– Пока да, – хмыкнула с перекошенной улыбкой. – А что?

– Феня велела узнать.

– Передай Фене, что если она станет проверять, жива ли я, каждую четверть часа, то я умру из упрямства.

Матрёнка за дверью ойкнула, потом послышалось быстрое удаляющееся шарканье. Через минуту где-то у печи Феня слишком громко пробурчала:

– Я ей про здоровье, а она мне про упрямство. Вот же ж...

Невольно улыбнулась. На секунду стало почти обычно. Потом вспомнила, что сегодня нужно идти к Бретцелю. Обычность исчезла.

Тётушка не спала. Ираида Степановна лежала на подушках в той же тёмной кофточке, только платок соскользнул с плеча. На лице – усталость, под глазами тени. Рядом на столике стояла нетронутая чашка остывшего чая. Ключ от сундука, как и велела тётушка, лежал под её подушкой. Я увидела, как Ираида Степановна, заметив мой взгляд, машинально прижала ладонь к наволочке.

– Ты ведь пойдёшь? – выдохнула тётушка.

– Пойду.

– С бумагами? – нахмурилась она.

– С частью. Всё тащить не буду. Да и незачем. Нужно показать самое важное.

– А если по дороге…

– У дома городовой. Попросим его проводить меня до участка.

Тётушка закрыла глаза. Длинные пальцы Ираиды Степановны дрогнули на одеяле.

– Вот дожила. Племянницу мою по городу с бумагами водить под охраной будут.

– Зато точно не нападут.

– Не шути, душа моя. Не сегодня.

Я села рядом и взяла её руку. Кожа тётушки была сухая, тонкая, почти бумажная. Как будто весь наш дом за последние недели сам превратился в старый лист: чуть сильнее сожмёшь – и рассыплется по сгибам.

– Я не буду делать глупостей, – произнесла твёрдым тоном.

Ираида Степановна открыла глаза.

– Это ты мне или себе? – прищурилась старушка.

– Обеим, – сказала примирительно.

Тётушка вздохнула. Взгляд стал мягче, но не спокойнее.

– Ольга… если эти бумаги и впрямь опасны, может, сжечь их и забыть? Или… пусть надворный советник всё заберёт. Пусть Петербург разбирается. А мы с тобой… мы и так уже столько…

– Тётушка, если бы всё было так просто, за архивом не охотились бы. Евгению Ивановну, возможно, не убили бы. Да и Татьяна... не связалась бы…

Тут я решила, что лучше промолчать, но моё лицо сказало всё за меня.

На имени Татьяны Ираида Степановна поморщилась, словно от боли. Она до сих пор хотела верить, что между нами с молодой Киснемской есть что-то родственное. Что со временем мы, может быть, даже сблизимся… А я, как всегда, портила «всю малину».

– Не говори так, будто она в чём-то виновата, – тихо попросила тётушка.

Я удержала резкий ответ... Проглотила… Горло царапнуло, как от пыли на чердаке.

– Может, и не виновата, – признала я. – Потому и нужно разобраться…

Феня принесла нам крепкий чай и сухари с таким видом, будто уже мысленно похоронила всех причастных к этому делу.

– В участок, стало быть? – Кухарка поставила поднос так осторожно, словно на нём лежали не чашки, а гранаты без чеки.

– Да, – кивнула я, отпивая глоток обжигающего напитка.

– Я с вами.

– Нет! – я чуть не подавилась.

– Ага... Щас... Одна пойдёте с этими бумажками? Ну уж нет. Я хоть и кухарка, а не городовой, но если кто сунется – огрею. У меня рука тяжёлая.

– Феня, вы нужны тётушке, – попыталась я воззвать к её совести.

Кухарка сразу обернулась к Ираиде Степановне. Щёки у Фени были красные, на лбу блестел пот от печи, но глаза – тревожные. Вот что всегда выдавало её под всеми слоями ворчания: этот быстрый, почти материнский взгляд на хозяйку.

– Матушка, я мигом туда и обратно…

– Нет, Феня, – слабо, но твёрдо вымолвила тётушка. – Останься. Мне и правда… спокойнее, когда ты рядом.

Феня сжала губы. Потом шумно втянула носом воздух.

– Ладно. Но городового возьмёте... И бумаги не в руках понесёте, а в корзину положим. Сверху полотном накроем. Будто в лавку идёте.

– Разумно, – согласно кивнула я.

– Ещё бы! – вскинула подбородок кухарка. – Не только господам думать дано.

Бумаги мы собирали молча.

Я забирала не всё. Только то, что могло доказать Бретцелю: речь идёт не о новых фантазиях. Тетрадь с инициалами И. М. К. Бумаги с числами. Обрывок с пометкой про старый ключ. Обгоревший лист, где уцелели слова про шифровальные копии. Письмо из Белграда с сорванной печатью. И маленькую записную книжку, где была фраза: «Кап. не показывать. Е. не впутывать».

Вот эта строка всю ночь не давала мне покоя.

Кап. – наверняка… Капитолине не показывать.

Е. – Евгению не впутывать.

Но… это всего лишь мои домыслы. «Кап» могло бы быть и «капитаном»… А «Е» вообще имело огромное количество значений.

Феня принесла корзину. На дно положила чистую тряпицу, потом отобранные бумаги, сверху – аккуратный кусок полотна, две катушки ниток и старое полотенце.

– Если кто заглянет, – мрачно пояснила кухарка, – пусть думает, что барышня к белошвейке идёт. А не государственную тайну в корзинке несёт.

– Феня, вы гений.

– Не надо мне этих ваших французских ругательств.

– Это не французское и не ругательство.

– Всё равно не надо. Идите уж. Пока у меня сердце из груди не выпрыгнуло и не убежало вместо вас.

Едва я вышла за калитку, в будке сразу поднялся городовой. Сегодня дежурил уже другой – усатый, плотный, с красноватым носом и таким выразительным лицом, на котором читалось, что его поставили тут против воли и только остатки гордости не позволяют ему разрыдаться.

– Мне нужно в участок, – произнесла я уверенно. – Сопроводите.

Городовой посмотрел на корзину, потом на меня, потом на наши окна, где занавеска дрогнула – Феня, разумеется, следила.

– Приказано дом стеречь… – неуверенно отозвался мужчина.

– Значит, пошлите мальчишку за сменой.

Он хотел было возразить, но, видимо, вспомнил, чей дом стережёт и сколько неприятностей вокруг него уже случилось. Вздохнул так, будто я лично испортила ему всё утро, подозвал с улицы босоногого мальчишку, сунул тому медяк и велел бежать к участку за другим городовым.

Пятнадцать минут спустя мы выдвинулись. Всё это время я укоризненно смотрела на мужчину.

Рязань рано поутру была совсем иной, чем вечером. Не разваренная, не липкая от жары, а деловая. Лавочники снимали ставни. Извозчики лениво переговаривались у угла. Служанки несли корзины. Где-то пахло свежим хлебом, где-то – навозом, где-то – мокрой соломой после росы. Колёса телег шуршали по пыли, но та ещё не успела подняться настоящим облаком. Воздух был прохладнее, и от этого мысли казались чётче.

Люди смотрели, конечно. На меня теперь всегда смотрели. Но присутствие городового рядом странным образом меняло смысл этих взглядов. Вчера – подозреваемая... сегодня – охраняемая... Или сопровождаемая... Город, бедный, и не знал, какую версию выбрать. Ругать или жалеть?

В участке меня уже начали узнавать. Писарь у входа поднял голову, увидел нас с городовым – и лицо его приобрело выражение, с которым люди наблюдают приближение грозы: неприятно, но интересно.

– Надворный советник у себя? – спросила я.