– Тем более я должна идти...

– Нет. Я поеду сама.

– Но…

– Возьму… Феню.

– Я согласная… – тут же донеслось из кухни.

– Вы снова подслушиваете?! – не выдержала я, повернувшись в сторону двери.

– Я посуду мою… А таз близко к стене стоит.

Спорить с тётушкой оказалось бесполезно. Ираида Степановна отправилась после обеда. Хорошо хоть в бричке, а не пошла от недовольства пешком. Феня села рядом, как телохранитель с корзиной. Я стояла у ворот и смотрела, как они исчезают за поворотом. Шаль тётушки лежала на плечах ровно, спина держалась прямо, но пальцы всё равно сжимали край сиденья.

Феня же сидела так, будто везла не барыню за памятными вещами, а пушку на позицию.

Вернулись они через несколько часов, уже ближе к вечеру. Бричка остановилась у ворот. Феня первая спрыгнула на землю и сняла большую корзину, накрытую старой кружевной скатертью. Следом вышла Ираида Степановна. И я сразу поняла: что-то случилось.

Навряд ли какая-то большая проблема, ибо Феня была спокойной... но что-то точно произошло. Тётушка была бледнее, чем утром. Губы сжаты, взгляд – не испуганный… а будто настороженный и спрятанный внутрь. Так смотрят люди, которые увидели что-то неприятное и ещё не решили, имеют ли право рассказывать об этом другим.

– Тётушка? – Я взяла её под локоть. Рука под рукавом была холодная, хотя вечер стоял тёплый. – Вам нехорошо?

– Нет, душа моя, просто устала.

Феня покосилась на неё, но промолчала. А вот это уже было совсем худо. Если Феня молчит, значит, обещала не говорить.

Корзину внесли в столовую. Внутри оказались вещи Капитолины Петровны: старый кружевной воротник, фарфоровая чашка с изящным рисунком, французская книга в синем переплёте, маленькая икона в потемневшем окладе, шаль с выцветшей каймой и серебряный напёрсток. Всё это пахло лавандой и… пылью.

Тётушка погладила шаль кончиками пальцев.

– Она носила её ещё при Николае Петровиче, – прошептала Ираида Степановна. – На зимних визитах... помню…

– Татьяна была любезна? – осторожно уточнила я.

– Очень, – ответила тётушка слишком коротко.

– И всё?

Ираида Степановна сложила шаль, выровняла край, потом снова сложила – уже неправильно. Пальцы запутались в бахроме.

– Всё.

– Тётушка…

Ираида Степановна подняла голову. Глаза были сухие, но вокруг них кожа покраснела, будто женщина всё-таки плакала в дороге и успела вытереть следы.

– Ольга, не мучь меня... пожалуйста.

Я замолчала. Иногда любовь – это не вопрос, заданный настойчивее. Иногда любовь – это позволить человеку сохранить немного личного пространства.

Феня унесла корзину в комнату тётушки. На кухне кухарка гремела меньше обычного. Матрёнка пыталась выспросить подробности и получила от Фени такой шёпот сквозь зубы, что тут же занялась ведром с водой как главным делом жизни.

Вечер прошёл неровно. Тётушка всё время гладила ту самую шаль и не смотрела на меня. Правда, и не говорила о Киснемских. Лишь перед сном вдруг задержала мою руку.

– Капитолина Петровна была не мягкая, – выдохнула Ираида Степановна, глядя куда-то в сторону тёмного окна. – Но не злая. Понимаешь? Не злая.

– Понимаю.

– А в доме теперь… – Тётушка осеклась, и горло её сухо щёлкнуло. – Как будто кто-то ходит по её могиле и… торгует...

– Поспите… – Я накрыла её пальцы ладонью.

– Да... Да, конечно.

Но тётушка ещё долго лежала с открытыми глазами, а я сидела рядом и думала: что же Татьяна показала или сказала такого, что Ираида Степановна вернулась столь... раненой?

Через несколько дней Татьяна пришла сама.

Утро было мутное, жаркое, с низкими облаками, от которых воздух казался влажным. В доме пахло кофе – Феня научилась варить его по какому-то старому тётушкиному рецепту и каждый раз ворчала, что напиток этот «горький, нерусский и только господам голову морочить». Я сидела в столовой, сочиняла прошение о зачисление на врачебные курсы и пыталась не думать о Бретцеле, о столице, о бумагах и о том, почему от надворного советника нет ни строчки.

В передней раздался стук, и Феня пошла открывать. Сразу наступила такая тишина, что я подняла голову ещё до того, как услышала голос.

– Передайте Ольге Алексеевне, что я желаю её видеть.

Я вышла в переднюю. Татьяна стояла на пороге в тёмном платье, уже не глубоко траурном, но всё ещё строгом. Шляпка без лишних украшений, серые перчатки. Лицо бледное, собранное. Под глазами тени.

За спиной Татьяны маячил наш городовой из будки. Смотрел с любопытством, но не вмешивался. Конечно… Молодая наследница, а не вор с ломом.

– Татьяна Анатольевна, – произнесла я, не приглашая её внутрь. – Какая неожиданность.

– Надеюсь, не неприятная.

– Это зависит от цели визита.

Татьяна сняла перчатку с правой руки. Медленно... палец за пальцем. Жест был изящный, но я увидела, как на мгновение побелели суставы.

– Цель проста. Я пришла за бумагами моего деда.

Вот так?.. Без словесных кружев, без полутонов?

Феня за моей спиной тихо втянула воздух носом. В столовой скрипнул стул – тётушка, видимо, поднялась. Я же не шелохнулась.

– За какими бумагами? – удивлённо приподняла я бровь.

– Не играйте со мной в простодушие, Ольга Алексеевна. – Глаза Татьяны потемнели. – Вам оно не идёт.

– А вам не идёт прямота... Непривычно…

Уголок её рта дрогнул. Не улыбка – порез.

– Бумаги Ивана Матвеевича Киснемского... Наш семейный архив, что много лет находился в вашем доме. Я требую вернуть его мне, как наследнице. Вы не имеете на него никаких прав.

Тётушка появилась в дверях столовой. Лицо у Ираиды Степановны сразу стало восковым.

– Татьяна Анатольевна… – выдохнула она, прижимая к груди платок. – Что вы такое говорите?

Татьяна повернулась к ней и вдруг сделалась мягче. Почти той самой, с поминок. Тонкие плечи чуть опустились, ресницы дрогнули.

– Ираида Степановна, я вовсе не хочу неприятностей. Вы это знаете. Но речь идёт о вещах моего деда, о памяти семьи. Я узнала, что часть белградских сундуков всё это время оставалась у вас. Возможно, по забывчивости, возможно, по недоразумению. Я готова считать это именно недоразумением.

– Как великодушно, – не удержалась я.

– Не заставляйте меня думать иначе, – резко повернулась ко мне она.

– А вы не заставляйте нас верить, будто вас трогает память о дедушке, именно после того, как дом перерыли сверху донизу.

Татьяна шагнула ко мне, но Феня тут же выросла сбоку, как крепостная стена в переднике.

– Барышня гостей не приглашали.

Татьяна даже не посмотрела на кухарку.

– Я не гостья… я наследница документов.

– У нас в доме наследницы тоже ноги вытирают, – процедила Феня, сжимая полотенце так, будто это была всё та же кочерга.

– Феня, – тихо остановила я кухарку.

Та отступила на полшага, но осталась рядом. Татьяна вошла в переднюю. Влажный уличный воздух потянул за ней запах духов, мокрой пыли и чего-то металлического.

– Итак, – Татьяна поправила манжету, будто возвращала себе выдержку, – бумаги.

– Их здесь нет.

– Где они?

– Не у нас.

– Вы передали их?

– Да.

– Кому?

– Надлежащим лицам.

Она тихо рассмеялась. Смех вышел короткий, сухой.

– Надлежащим лицам. Какая наглость. Вы ведь понимаете, что это семейное имущество?

– Не всё, что лежит в семейном сундуке, является семейной собственностью.

– Это не вам решать.

– И не вам тоже.

Она приблизилась ещё на шаг. Теперь между нами было совсем мало места. Я видела мелкие трещинки на её губах, тонкую жилку у виска, крошечную каплю влаги под кружевом шляпки. Татьяна держалась безупречно, но тело её выдавало: спешит, боится и злится не на шутку.

– Ольга Алексеевна, – вкрадчиво вымолвила она. – Я не хочу выносить это на публику. После всего, что и так было сказано о вашей фамилии, новое разбирательство никому не принесёт пользы. Подумайте об Ираиде Степановне.