Голос у неё сорвался. Ствол плясал в воздухе – то к лицу, то к груди.

– Вы не хотите стрелять. – Я медленно выпрямилась.

– Вы уже это говорили.

– И была права.

– Сидите!

– Гардинг убил вашу мать. Теперь хочет убить меня. Потом – вас.

– Он обещал… – побелела Татьяна.

– Он лжёт. – Я сделала шаг, а она отступила.

– Не подходите.

– Отдайте револьвер.

– Ольга!

Я увидела, как палец Татьяны ложится на спуск. Кажется, это заметил и Александр Карлович. А дальше всё случилось слишком быстро: я шагнула ещё раз – скорее к двери, чем к ней. Татьяна вскинула оружие, и в тот же миг Бретцель отпустил Гардинга и бросился между нами.

Выстрел прозвучал так, будто разом треснула вся крыша амбара. Александр Карлович дёрнулся и замер, точно налетел грудью на невидимую стену. Потом качнулся назад, но я успела подхватить его под плечи. Он оказался неожиданно тяжёлым. Колени у меня подогнулись, и мы оба рухнули на пол. Ладонь скользнула по его левому плечу и тут же стала горячей и липкой. Кровь. Много крови.

– Александр! – Первый раз я назвала его только по имени, без отчества.

Он открыл глаза. Лицо серое, губы сжаты в нитку. Под пальцами кровь пульсировала, но не хлестала фонтаном – значит, крупную артерию, скорее всего, не задело.

– Целы? – выдохнул он.

– Вы с ума сошли? – Я уставилась на него.

– Это потом.

Гардинг рванулся к портфелю, и в этот момент дверь амбара распахнулась.

– Стоять! – Руднев ворвался первым, следом трое городовых и ещё один человек в штатском. Сапоги загрохотали по полу. Один городовой бросился к огню, схватил с пола мешок и стал сбивать пламя. Второй навёл револьвер на Гардинга, когда тот метнулся к окну.

Руднев настиг шпиона у самого проёма, вцепился в сюртук и рванул назад так, что ткань треснула. Гардинг развернулся, ударил пристава локтем, но двое полицейских уже навалились сверху. Все трое повалились в солому, подняв облако пыли.

– Руки! – орал Руднев, прижимая англичанина коленом к полу. – Руки, мерзавец!

Татьяна всё ещё стояла с револьвером. Оружие дрожало, а она смотрела не на полицию... а на Бретцеля.

– Я не хотела, – прошептала она.

– Положите оружие, – тяжело бросил Руднев, не отпуская Гардинга.

Она не шевельнулась.

– Татьяна Анатольевна, – повторил пристав тише. – Револьвер на пол.

Её пальцы разжались. Оружие ударилось о доски и отлетело в сторону, городовой тут же отпихнул его ногой подальше.

– Жив? – Руднев подошёл, тяжело переводя дух. На щеке у него алела свежая царапина, сюртук был в соломе, колени в пыли. За его спиной городовые уже заламывали Гардингу руки. Тот ещё дёргался, хрипел сквозь зубы, пытался сбросить с себя навалившихся людей, но силы у него уходили. Один из нижних чинов прижал его лицом к полу, другой застёгивал на запястьях наручники.

Татьяна прижималась к стене. Серые перчатки были испачканы порохом, лицо совсем белое, застывшее. Она смотрела на Александра остановившимся взглядом.

– Жив, – выдохнула я, ощупывая края раны. – Пуля прошла навылет. Кажется, кость не раздроблена.

Одежда под моей ладонью была горячей и скользкой. Кровь быстро пропитывала ткань, стекала к локтю, тёмными каплями падала в солому. Александр Карлович лежал у меня на коленях – тяжёлый, слишком бледный, но глаза оставались открытыми. И злыми. Значит, пока жив точно.

– Чистую ткань! – крикнула я.

Никто не шелохнулся. Городовые шумели у двери, кто-то топтал дымящуюся солому. Пламя уже сбили, но стол ещё чадил, под потолком висела сизая пелена. Пахло керосином, палёной тканью, кровью и горелым деревом.

– Ткань, чтоб вас всех! – рявкнула я так, что даже Гардинг перестал дёргаться.

Один из городовых сорвал с шеи платок и бросил мне. Я сложила его в несколько слоёв, прижала к плечу Александра Карловича.

Бретцель резко втянул воздух. Пальцы здоровой руки сомкнулись на моём запястье.

– Потерпите.

– Я и не… жаловался.

– Вот и продолжайте в том же духе.

– Ольга Алексеевна, – сипло протянул он, – в вас погиб… великолепный полковой лекарь.

– А в вас чуть не погиб надворный советник. Не отвлекайте.

Я распахнула его сюртук. Пуговицы не слушались, пальцы дрожали, ткань липла к телу. Пришлось рвануть сильнее – одна пуговица отлетела и со звоном закатилась под ящик.

– Казённый… сюртук, – выдавил Александр Карлович.

– Пришлёте счёт позже.

– Непременно.

Руднев шагнул ближе и присел с другой стороны. От копоти лицо пристава казалось ещё мрачнее обычного.

– За доктором уже послали, – произнёс Дмитрий Сергеевич. – Бырдина должны перехватить по дороге или поднять прямо из дома.

– Почему вас так долго не было? – Я прижала платок сильнее, ткань сразу потемнела. – И как вы вообще нас нашли?

– Не меня спрашивайте. – Руднев покосился на Бретцеля. – Это Александр Карлович тут весь город мальчишками утыкал, будто хлебными крошками дорогу метил.

– Какими мальчишками? – не поняла я.

– Потом. – Бретцель закрыл глаза.

Я хлопнула его ладонью по щеке – не сильно, но так, чтобы ресницы дрогнули.

– Глаза открыть.

– Сударыня…

– Открыть.

Он подчинился. Пожалуй, это был самый тревожный признак за весь вечер.

– Не трясите раненого, – проворчал Руднев.

– Тогда не давайте ему отключиться.

– Я не отключаюсь, – процедил Бретцель сквозь зубы. – Просто рядом с вами… отдых невозможен даже в беспамятстве.

– Прекрасно. Ругайтесь дальше. Значит, силы ещё есть.

За спиной лязгнул металл – Гардинга подняли с пола в наручниках. Англичанин обернулся к нам, и в глубоко посаженных глазах мелькнуло что-то холодное, почти насмешливое.

– Это ещё не конец, – выдохнул он по-английски.

Руднев дёрнул его за локоть.

–У нас в участке все поначалу возмущаются.

– Вы не понимаете, кого трогаете, – перешёл тот на русский

– Зато вы скоро хорошо поймёте, куда попали.

Гардинга вывели. Татьяна осталась. Она стояла, прижавшись спиной к стене, будто только доски и держали её на ногах. Когда один из городовых подошёл ближе, внучка Киснемских едва заметно отшатнулась.

– Татьяна Анатольевна, – указал на дверь Руднев. – Придётся проехать с нами.

– Я не хотела стрелять. – Её губы шевельнулись почти беззвучно. – Я целилась не в него.

Утешение так себе. Я почувствовала, как пальцы Александра Карловича крепче сомкнулись на моём запястье.

– Уведите её, – просипел он. Голос прозвучал тихо, но Татьяна вздрогнула так, будто он ударил.

– Александр Карлович…

Он не посмотрел, даже головы не повернул.

Городовой взял Татьяну под локоть. Она не сопротивлялась. Только у двери обернулась ещё раз – лицо мокрое, не разобрать, от слёз или от пота. В глазах металось всё сразу: страх, вина и какая-то последняя, отчаянная надежда, что Бретцель сейчас остановит городового, выслушает, поверит.

Дверь закрылась.

– Носилки нужны, – отрывисто распорядился Руднев. – Или дверь снять с петель. До пролётки донесём.

– Никаких носилок, – прохрипел Александр Карлович и попытался приподняться.

– Лежите. – Я надавила ладонью ему на грудь.

– Я могу идти.

– Вы только что истекали кровью у меня на коленях.

– Не стоит так… громко.

– Почему? Репутация пострадает?

Руднев фыркнул и отвернулся, скрывая усмешку.

– Сударыня Васильчикова права. Понесём.

– Дмитрий Сергеевич…

– Александр Карлович, вы сегодня уже проявили геройство один раз. Второй будет считаться глупостью.

Бретцель хотел возразить, но лицо вдруг побледнело. Пальцы ослабли на моём запястье, голова тяжело откинулась назад.

– Александр!

Он ещё успел нахмуриться, будто моё восклицание нарушало какой-то государственный порядок. А потом потерял сознание.

Бырдин встретил нас уже на дороге. Его пролётка вылетела из-за поворота, подпрыгивая на каждой выбоине. Платон Аристархович едва дождался, пока кучер остановит лошадь, соскочил на землю с саквояжем под мышкой и тут же полез к раненому.