Мать, к которой я в той, прежней жизни относилась довольно снисходительно, осталась в другом времени, а вот к тётушке я привязалась так, будто она мне и правда родная. И мысль о том, что могу её потерять, отключала всякую рациональность. Я прекрасно понимала: лучше подождать, соваться в дом к Киснемским не стоит. Но осознание того, как губительно это ожидание сказывается на Ираиде Степановне, напрочь отбивало у меня способность мыслить логически.

По сути, обычный трюк мошенников – и я на него попалась. Признаваться в этом Бретцелю я, конечно, не собиралась и вместо этого азартно возмущалась:

– Тогда обсуждайте сами с собой. Вы отличный собеседник, всегда согласны с собственным мнением.

– В следующий раз Руднев получит распоряжение запирать вас при первом приступе любопытства.

– Очень удобно. Вы сможете приходить на допросы, а Феня станет носить вам туда булочки.

– Мне – станет, – невозмутимо соглашался он. – Вам, вероятно, нет.

– Ага, как же, – вмешивалась Феня из кухни. – Я барышню одну голодную оставлю, а ему, видите ли, булочки понесу. Размечтался.

После таких разговоров Ираида Степановна складывала салфетку всё ровнее и ровнее, пока та не превращалась в тонкую белую полоску.

– Ольга, душа моя, – наконец не выдерживала тётушка, – может быть, хотя бы за столом обойдёмся без уголовных угроз?

– Это Александр Карлович начал.

– Она полезла в дом к вооружённой женщине, – сухо напоминал Бретцель.

– Вы полезли следом.

– Я исполнял обязанности.

– Очень удачно исполнили. До сих пор рука в перевязи.

Тогда тётушка закрывала глаза и тихо, почти беззвучно выдыхала:

– Господи, дай мне терпения.

Соседи тем временем терпения не просили – они собирали сведения.

Ведь Бырдин приходил почти каждый день. Иногда утром, иногда к вечеру, порой дважды – если ему не нравилась температура или рана начинала краснеть. Доктор входил через парадную дверь, громко требовал горячей воды, ругался на июльскую пыль, на пациентов, на жару и на мужчин, которые считают пулевое ранение мелким неудобством. Улица всё видела. Поначалу соседки решили, что снова слегла Ираида Степановна, и к калитке потянулись служанки.

– От Анны Васильевны узнать, как здоровье барыни…

– От Прасковьи Фоминичны передали малиновое варенье и велели спросить, нет ли жара…

– Госпожа Ракитина интересуются, принимает ли Ираида Степановна посетителей…

Тётушка посетителей не принимала, зато сама выходила гулять. Через вечер Ираида Степановна облачалась в светлое платье, надевала шляпку, брала меня под руку и отправлялась по улице с таким видом, будто главной целью прогулки было не подышать воздухом, а лично опровергнуть слух о собственной близкой кончине.

Соседки смотрели из окон. Тётушка здоровалась – очень мило, очень достойно – и возвращалась домой под взглядами людей, которые уже совсем перестали понимать, кого в таком случае лечит Бырдин.

От этого слухов становилось только больше. Тем более что к дому постоянно приезжали полицейские: то Руднев, то письмоводитель из участка, то незнакомый мне чин с жёлтым портфелем, то городовой с запечатанным пакетом, дожидающийся ответа.

Иногда люди входили через переднюю дверь, иногда – с чёрного хода. Порой задерживались на четверть часа, а порой сидели в комнате Александра Карловича до позднего вечера. Из-за закрытой двери доносились приглушённые голоса, скрип перьев, шорох бумаг.

В середине августа Бырдин наконец объявил Александра Карловича достаточно здоровым, чтобы покинуть наш дом.

– Не здоровым, – уточнил доктор, застёгивая саквояж. – Достаточно живым. Руку не нагружать. Верхом не ездить. В драки не лезть. Раной ничего не заслонять.

– Последнее особенно трудно обещать, – покосился на меня Бретцель.

Съехал Александр Карлович ночью – видимо, не хотел давать соседям повод увидеть, как из дома незамужней молодой женщины выезжает мужчина. Будто эти две недели до того каким-то образом оставались для улицы незамеченными.

За Бретцелем прислали закрытый экипаж – без фонарей, с сонным кучером. Феня собрала ему корзину еды, хотя надворный советник уверял, что в нанятой квартире умеют готовить.

– Умеют они. – Кухарка затянула полотенце поверх пирогов. – В прошлый раз ваш человек принёс рубаху, так от него капустой пахло за три шага. Ешьте моё.

Матрёнка стояла в передней с лампой и смотрела на Александра Карловича так, словно его отправляли на войну.

– Берегите руку, – прохладно произнесла тётушка.

– Непременно, Ираида Степановна.

– И… – она осеклась, поправила кружево у запястья, – будьте здоровы. Вам необходимо заниматься делом.

– Разумеется. – Александр Карлович вежливо склонил голову.

Я проводила его до крыльца. Ночь была тёмная, тёплая. В воздухе пахло пылью, яблоками и дымом из далёкой печной трубы. Лошадь тихо перебирала ногами, сбруя позвякивала.

Бретцель остановился у дверцы экипажа.

– Ну вот, – произнесла я. – Дома снова станет спокойно.

– Сомневаюсь.

– Почему?

– Вы в нём остались. – Он всё-таки улыбнулся. Чуть-чуть. Потом сел в экипаж и уехал.

Я вернулась в дом и поняла, что комната Николая Петровича действительно опустела. На стуле не было сюртука. На столике – часов и бумаг. Даже воздух стал другим. Слишком неподвижным.

Спокойствие продержалось до следующего вечера – Александр Карлович явился к чаю.

– По делу, – уточнил он, снимая перчатки в передней.

Тётушка посмотрела на него так, что менее храбрый мужчина сразу вспомнил бы о неотложных обязанностях в другом конце губернии.

– Конечно.

– Есть новости от Руднева.

– Тогда почему у вас в руках цветы?

Бретцель перевёл взгляд на небольшой букет, который, кажется, только теперь заметил сам.

– Это… знак благодарности за гостеприимство.

– Через сутки после отъезда? – подняла брови тётушка.

– Благодарность не имеет срока.

– А пирог имеет. – Феня выглянула из кухни. – Сейчас остынет. Проходите.

Так начались почти ежедневные визиты…

А город усиленно гудел. После ареста появились слухи, что Татьяна Анатольевна убила кого-то из слуг. Потом – что стреляли в саму наследницу Киснемских. Ещё через пару дней возникла версия, будто Татьяна вступила в разбойничью шайку и собиралась бежать за границу с похищенными драгоценностями. Через неделю к этому добавился английский любовник, сербский князь, три сундука золота и тайный ребёнок оперной певицы. Ребёнок, судя по некоторым вариантам, был уже взрослым чиновником и приезжал в Рязань требовать наследство.

Я даже не удивилась. После собственного превращения в незаконную дочь, ведьму и убийцу человеческая фантазия меня уже мало чем могла поразить.

– На рынке говорят, Татьяна Анатольевна застрелила самого государя, – сообщила однажды Феня, замешивая тесто.

– Как же государь-то… живой ведь… – выронила ложку Матрёнка.

– Вот потому и говорят неуверенно.

– Феня, – я отложила газету, – не издевайтесь над девочкой.

– Я не издеваюсь. Я её к жизни готовлю. Пусть знает: ежели на рынке говорят шёпотом, значит, врут больше обычного.

Правда, постепенно из общего гула выделилась одна версия, самая неприятная. Будто я отбила Александра Карловича у Татьяны. Узнав об этом, Бретцель сначала даже не понял, о чём речь.

– В каком смысле – отбили? – поднял взгляд от чашки надворный советник.

Мы сидели в столовой. Вечер был тёплый, за окном шуршали листья, пахло сухой землёй и Фениным яблочным пирогом. Повязку с плеча уже сняли, но левая рука Александра Карловича оставалась в перевязи. Пальцы иногда немели, и тогда он незаметно разминал их под столом.

– В прямом. – Я отломила край пирога. – Вы, оказывается, принадлежали Татьяне Анатольевне, а я вас присвоила.

– Без моего ведома?

– Представьте себе.

– Возмутительное самоуправство.

– Вам смешно? – Ираида Степановна поставила чашку так резко, что чай плеснул на блюдце.