Александр Карлович, сидевший за столом с чашкой, важно кивнул.

– Совершенно верный, можно сказать, государственный подход.

– Вас не спрашивали.

– Но я подтверждаю, как чиновник.

– Вы у меня подтверждаете только расход муки, – отбрила его Феня.

И он, ко всеобщему изумлению, не обиделся. В последнее время Бретцель вообще стал слишком хорошо чувствовать себя у нас за столом, особенно если на столе стоял Фенин пирог.

Накануне ожидаемого приезда Александр Карлович появился к вечернему чаю позже обычного, почти к сумеркам. Августовский воздух уже пах прохладнее, с улицы тянуло сухими листьями, а за окнами стрекотали кузнечики. Надворный советник выглядел усталым, но собранным. Рука уже почти не беспокоила его, хотя при резком движении плечо всё ещё отзывалось: это я замечала по короткой складке у губ.

– Завтра, вероятно, не приду, – сообщил Бретцель, беря второй кусок пирога. Ираида Степановна едва заметно расслабила плечи. Я это увидела, Александр Карлович тоже. Он медленно поднял бровь, но промолчал. – Из Петербурга пришла телеграмма, – продолжил надворный советник, стряхивая крошку с манжеты. – Наш человек выехал. Будет утром. Придётся встречать.

– Самому? – Я покрутила ложечку в чае, и фарфор тихо звякнул.

– Самому.

– Неужели это будет настолько высокий чин, что встречать его должен сам надворный советник.

– Я переживу унижение.

– Я не о том. Вы так и не назвали имя.

– Андрей Николаевич Карцов. – Бретцель посмотрел поверх чашки.

Тётушка замерла, совсем чуть-чуть. Если бы я не привыкла наблюдать за людьми так, будто каждое движение – улика, не заметила бы. Но пальцы Ираиды Степановны на мгновение перестали гладить край салфетки.

– Вы знаете его? – тут же насторожилась я.

– Имя слышала, – слишком быстро выдохнула тётушка. – Кажется, Николай Петрович когда-то упоминал. Очень давно.

– Он близко общался с Иваном Матвеевичем, – подтвердил Бретцель. – Причём довольно долго.

– И с Евгенией Ивановной тоже? – не удержалась я.

– Ольга! – метнула в меня недовольный взгляд тётушка.

– А что? Слухи уже существуют. Я лишь уточняю… официальную версию.

– Официальной версии любовников не бывает, – сухо отрезал Александр Карлович.

– Конечно, – хмыкнула ставившая на стол сливки Феня. – Бывают просто люди, которые ездят друг к другу по ночам исключительно по службе.

– Господи… – прикрыла глаза тётушка.

Александр Карлович неожиданно кашлянул в кулак. Судя по тому, как дёрнулся уголок его рта, не потому, что поперхнулся.

– В любом случае, – надворный советник отодвинул чашку, – завтра будет не до чая.

– Трагедия, – сочувственно выдохнула я.

– Переживу и это, – тяжело выдохнул мужчина.

Феня молча завернула ему несколько булочек с собой.

На следующий день я честно пыталась сидеть дома почти до полудня. Потом любопытство победило воспитание, здравый смысл и все последние наставления Александра Карловича разом.

Впрочем, я была подготовлена – Феня собрала большую корзину: пирог с капустой, холодная телятина, хлеб, варёные яйца и маленькая банка огурцов, от которой пахло укропом на всю кухню.

– Раз уж надворный советник работать собрался, пусть хоть ест, – буркнула кухарка, накрывая корзину полотенцем. – А то опять забудет, потом вечером придёт с лицом покойника и будет у меня три ватрушки подряд таскать.

– То есть я иду исключительно ради его здоровья?

– Конечно.

– Очень благородно.

– Не выдумывайте. И заодно разузнаете, чего там этот важный петербургский наговорил. А то я тоже… – Феня осеклась, затянула полотенце потуже. – Ну, просто интересно.

Ага. Просто интересно. Поэтому через четверть часа я уже шла к участку с корзиной в руке и прекрасным оправданием на случай, если Бретцель начнёт ворчать.

День был душный. Солнце висело в белёсом небе, улица пахла пылью, горячим деревом и конским потом. Извозчики лениво поругивались, торговцы обмахивались картонками. Где-то на углу продавали дыни, и сладкий тяжёлый запах перебивал даже сточную канаву.

В участке царила непривычная суета. Писарь у входа вскочил, увидев меня с корзиной, и тут же сделал вид, что ничего не видел.

– Александр Карлович у себя?

– Так точно.

– Один?

Писарь открыл рот, но тут из кабинета Бретцеля раздался незнакомый мужской голос: низкий, спокойный, очень ровный.

– Сударыню впустите. Раз уж она всё равно стоит под дверью.

Я нахмурилась, писарь поспешно отвёл взгляд.

– Прошу.

Вот, значит, как… и я вошла.

Александр Карлович стоял у окна, рядом с его столом расположился ещё один мужчина. И первое, что я подумала: «Не похож на чиновника». По крайней мере, на того чиновника, которого я ожидала. Высокий, статный, лет сорока пяти, может, чуть больше. Широкие плечи, спокойная прямая спина, лицо породистое, резкое, но красивое той взрослой мужской красотой, которая не нуждается в украшениях. Волосы почти полностью седые – густые, зачёсанные назад, только у затылка сохранилась тёмная часть.

На нём был не мундир, а партикулярное платье. Тёмный сюртук отличного кроя, светлый жилет, безупречно завязанный галстук. Ни орденов, ни эполет, ни знаков, по которым можно было бы догадаться о чине. Только манеры… и взгляд. Вот взгляд был настоящий, министерский. Человека, привыкшего оценивать собеседника быстрее, чем тот успевает поклониться.

– Ольга Алексеевна Васильчикова, – представил меня Александр Карлович. В голосе мелькнула едва заметная обречённость при виде корзины. – Та самая.

– Что значит «та самая»? – удивилась я.

– Это длинная история.

Седой мужчина посмотрел на меня чуть внимательнее. Не нахально, не как мужчина на женщину. Скорее, как врач рассматривает необычный симптом. Потом перевёл глаза на Бретцеля.

– Так вот она какая.

– Я всё ещё здесь, – заметила недовольно.

– И с провизией. – Андрей Николаевич кивнул на корзину. – Очень предусмотрительно.

– Феня считает, что голодный чиновник бесполезен для следствия.

– Умная женщина, – заметил высокий чин, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое.

– Не поощряйте её. Она и так знает.

– Ольга Алексеевна, Андрей Николаевич Карцов, – вздохнул Бретцель.

Я сделала положенный поклон. Карцов ответил легко, без той показной важности, которой грешат люди, только недавно получившие высокий чин.

– Александр Карлович успел многое о вас рассказать.

– Надеюсь, исключительно хорошее… – покосилась я на Бретцеля.

– Нет.

– Уже честность?! Даже так?

– Главным образом, – уголок губ Карцова чуть дрогнул, – что вы плохо соблюдаете границы дозволенного.

– Вот видите? Клевета!

– Корзину поставьте, – потёр переносицу Александр Карлович. – И пожалуйста, хоть пять минут никого не допрашивайте.

Я только собиралась парировать, когда заметила, что на столе лежит папка Татьяны. Открытая. Рядом – записка, лист с краткими приметами, несколько старых фотографий или дагеротипов, которых я прежде не видела. Андрей Николаевич больше не улыбался.

– Вы уже с ней говорили? – тихо уточнила я.

– Видел.

– И?

Карцов не ответил сразу. Подошёл к столу, взял одну из фотографий. На плотном картоне – Евгения Ивановна, гораздо моложе. Рядом девочка лет десяти-одиннадцати. Светлые волосы, тонкое лицо, большие глаза. Даже отсюда сходство с Татьяной было заметно. Очень сильное.

– Андрей Николаевич? – Бретцель чуть подался вперёд.

Карцов снова посмотрел на фотографию, потом на надворного советника и задал всего один вопрос:

– И кого вы поймали?

В комнате стало тихо. Где-то в коридоре скрипнуло перо, за окном извозчик крикнул на лошадь. С улицы потянуло горячей пылью.

– Простите? – моргнула я.

– Это не Татьяна Киснемская. – Карцов положил фотографию на стол.

Александр Карлович не шевельнулся, только пальцы легли на край стола.

– Вы уверены?

– Я прекрасно помню лица.