– Нет, – коротко бросил Бретцель.

– Совсем? – Я повернулась и нахмурилась.

– Совсем.

– Даже после показаний Марии?

– Особенно после них. – Карцов стряхнул крошку с жилета. – Поинтересовался лишь, насколько красивую историю она нам рассказала.

– Вот.

– Что «вот»? – Александр Карлович нахмурился.

– И мне это не нравится. – Я встала от окна и медленно подошла к столу.

– Что именно?

– Что Мария оказалась единственным человеком, которому после признания стало лучше.

Карцов перестал есть, а Бретцель откинулся на спинку стула.

– Поясните.

– Гардинг молчит и ничего не получает. А Мария заговорила – и получает шанс на помилование, новую жизнь и новое имя.

– В обмен на существенные сведения.

– Какие?

– Вы сейчас серьёзно? – Александр Карлович даже моргнул.

– Абсолютно.

– Мы узнали, что она не Татьяна. – Я загнула палец. – Но это Андрей Николаевич выяснил ещё до её признания. – Загнула второй. – Узнали о подмене. Полезно, да. Но Гардинг уже арестован. – В ход пошёл третий палец. – Узнали, что настоящая Татьяна умерла. Печально, но для следствия по убийству Евгении – косвенно.

– Она сдала подробности агентурной операции, – жёстко напомнил Бретцель.

– Со своих слов.

– У нас есть подтверждения.

– Частичные.

Карцов больше не улыбался, а я продолжила:

– Всё плохое делает Гардинг: он придумал подмену, он обучил Марию, он годами держал её в Рязани, он организовывал слежку, он угрожал… И наконец, он убил Евгению и заставил Марию участвовать в моём похищении. Ну и хотел убить меня… Очень удобно.

– Вы считаете, она лжёт? – Андрей Николаевич сцепил пальцы поверх стола.

– Не обязательно. Может, говорит правду. Но только ту правду, которая ей выгодна.

– Ольга Алексеевна. – Бретцель резко поставил чашку. – Мария призналась в шпионаже, незаконном присвоении чужой личности, участии в похищении…

– И тут же получила за это обещание помочь избежать наказания.

– За сотрудничество!

– Вот именно. – Я опёрлась пальцами о край стола. – Она всю жизнь росла среди людей, которые выживали торговлей информацией. Её мать этим жила. Сама Мария годами изображала другого человека. И мы правда думаем, что, оказавшись в углу, она вдруг решила честно выложить всё до последней запятой?

В кабинете стало тихо, только чайник тихо щёлкнул остывающим металлом.

Карцов смотрел на меня уже без всякого веселья. Слишком внимательно.

– Что предлагаете? – наконец выдохнул он.

– Проверять, – пожала я плечами.

– Спасибо, – сухо отозвался Александр Карлович. – До этого мы собирались поверить ей на слово и отпустить с корзиной пирогов.

– Не язвите.

– Учусь у вас.

Я снова посмотрела в окно. По двору прошёл конвойный, за поясом качнулась связка ключей.

Тут в голову пришла шальная мысль, и я обернулась.

– Вы ведь нашли при Гардинге бумаги на русское имя?

– Да… – напрягся Бретцель.

– На какое?

– Зачем вам?

– Александр Карлович!

– Иван Митрофанович Кутайсов, – нехотя бросил он. – Мещанское свидетельство, паспорт. Документы сделаны хорошо.

– То есть формально у нас есть Иван Митрофанович Кутайсов, российский подданный.

– Формально – если не копать глубже. – Карцов медленно опустил чашку.

– А вы глубже и не копайте.

– Ольга Алексеевна, – насторожился Бретцель, – мне уже не нравится ваше лицо.

– Почему?

– Оно у вас такое бывает перед особенно дурной мыслью.

– Спасибо. – Я села обратно. – Допустим, Гардинг – не Гардинг. Он – Иван Митрофанович Кутайсов. Родился… где-нибудь под Вологдой.

– В документах – в Грязовецком уезде, – машинально уточнил Александр Карлович и тут же нахмурился: – Неважно.

– Прекрасно. Ещё лучше. – Я невольно улыбнулась. – Может, он даже вологодским говорком владеет.

– Дальше… – медленно прищурился Карцов.

– А дальше мы сообщаем Ивану Митрофановичу, что Мария Шандаль оказалась куда разумнее.

– Ольга…

– Нет, послушайте. – Я подняла ладонь. – Она всё рассказала. Благодаря её показаниям нужный документ найден…

– Но он не найден! – ещё сильнее нахмурился Бретцель.

– Гардинг же этого не знает, – пожала я плечами.

В кабинете опять стало тихо. На лице Карцова появилось выражение, которое мне совсем не понравилось – слишком заинтересованное.

– Продолжайте, – мягко предложил он.

– Не поощряйте, – повернулся к нему Александр Карлович.

– Я лишь слушаю.

– Вот именно это меня беспокоит.

– Значит, говорим Гардингу, что всё, – я отодвинула чашку, – больше он не нужен. Мария помогла обнаружить письмо. Она сотрудничает со следствием и получит снисхождение.

– А Гардинг? – Карцов чуть подался вперёд.

– А Иван Митрофанович Кутайсов, русский подданный, будет отвечать за убийство Евгении Ивановны Киснемской.

– Следствие ещё не доказало этого, – медленно выпрямился Бретцель.

– Ему это знать совершенно необязательно.

– Вы предлагаете… лгать обвиняемому?

– Александр Карлович, он иностранный шпион, много лет живший по фальшивому русскому паспорту. Мне кажется, вам нужно смотреть на вещи немножечко… шире.

Карцов прикрыл рот кулаком. То ли задумался, то ли прятал улыбку.

– И что именно, – очень нехорошим тоном уточнил Бретцель, – вы предлагаете ему сообщить?

– Что за убийство известной певицы нужен виновный. Город гудит, столица интересуется, начальству требуется отчёт. Мария помогла, Гардинг – нет. Значит, кому достанется бессрочная каторга как особо опасному преступнику?

– Бессрочная каторга не назначается просто потому, что вам захотелось красивой угрозы.

– Ему подробности судебного уложения читать не надо.

– Ольга Алексеевна!

– Что? – Я и правда не понимала причины такого возмущения. Он ведь всё это время пытался допрашивать человека, который в ответ только ухмылялся ему в лицо. – Ну хорошо. Не нравится каторга – скажите, что отправят в Сибирь… навечно…

– Это почти то же самое!

– Значит, больше проникнется.

– А если он заявит, что является британским подданным? – Карцов уже откровенно рассматривал меня.

– Тем лучше. – Я отпила чай. – Вы ему ответите: ничего не знаем. Вот бумаги: Иван Митрофанович Кутайсов, русский человек. Родной, можно сказать. Можно даже с вологодским выговором сказать.

На этот раз Карцов всё-таки кашлянул, а Бретцель смотрел на меня так, будто всерьёз решал, не вызвать ли врача.

– И всё? – уточнил Андрей Николаевич.

– Нет.

– Я так и думал.

Я наклонилась ближе и заговорила тише:

– Гардинг ведь любит намекать на высоких покровителей и чужое гражданство. Вот и скажите, что эти речи вам надоели. А чтобы в дороге не смущал людей разговорами о том, что никакой он не Кутайсов… язык ему… вырвут.

Чашка в руке Александра Карловича застыла на полпути. Карцов не шевельнулся. Даже с улицы будто все звуки исчезли.

– Что? – наконец выдавил Бретцель.

– Язык вырвут.

– Я услышал!

– Тогда зачем переспрашиваете?

– Вы предлагаете угрожать арестованному членовредительством?! – Он со всего размаха поставил чашку на стол. Чай выплеснулся на блюдце и тёмным пятном пополз по скатерти.

– Ну не делать же на самом деле, только сказать.

– Это, несомненно, огромное нравственное улучшение.

– Мы дикий народ, Александр Карлович, – невинно пожала я плечами. – Что с нас взять? Сибирь огромная, медведи по улицам гуляют, язык оторвали – никто за границей даже не удивится.

– Я удивляюсь… прямо сейчас!

– Потому что давно живёте в Петербурге.

Карцов вдруг отвернулся к окну, плечи его дрогнули.

– Андрей Николаевич! – рявкнул Бретцель.

– Простите.

– Вы смеётесь?

– Нет. – Карцов повернулся обратно. Лицо было совершенно серьёзным. Почти.

– Вы оба сегодня решили надо мной издеваться?

– Я пока только слушаю, – Андрей Николаевич потёр подбородок большим пальцем. – И должен заметить…