Так я себе и говорила… но не помогло.

Невольно смяла край письма и сразу разгладила его обратно. Незачем срывать досаду на бумаге, она ни в чём не виновата. Да и Александр не виноват… особенно Александр. Это я сама не написала раньше, сама отложила, сама позволила другим делам занять все мои мысли. Но от понимания становилось только досаднее.

Я положила письмо в ящик стола, под учебники. Поглубже. Тётушке пока говорить не буду. Она и так последнее время хваталась за сердце от каждого моего поступка. Теперь начнёт причитать, что Петербург мне не нужен, что это знак, что надо остаться, что всё к лучшему…

А мне сейчас меньше всего хотелось слышать, что «всё к лучшему». Иногда всё просто плохо, и надо это пережить.

Я умыла лицо холодной водой и посмотрела в зеркало.

– Ну вот, Ольга Алексеевна, – пробормотала отражению. – Мы снова опоздали.

Отражение выглядело достаточно злым, чтобы не спорить.

Александр Карлович приехал ровно к десяти. Разумеется. Люди вроде Бретцеля, вероятно, даже на собственные похороны явились бы минута в минуту. Но сегодня он был не один, следом остановился экипаж Карцова. Я вышла на крыльцо вместе с тётушкой и сразу поняла, что утро обещает быть занимательным.

Андрей Николаевич появился первым: безупречно одетый, почти полностью седой, высокий, подтянутый. Сегодня он всё-таки был ближе к своему чину: строгий тёмный сюртук, перчатки, цилиндр, трость. Никаких украшений, кроме булавки в галстуке.

– Ираида Степановна, – улыбнулся Карцов, – доброе утро. Надеюсь, позволите предложить руку?

– Благодарю, Андрей Николаевич… – едва успела ответить тётушка.

– Я помогу! – Александр Карлович возник рядом с ней так быстро, будто всю дорогу только и ждал этого момента. Он подал Ираиде Степановне руку раньше Карцова.

Я моргнула, Андрей Николаевич тоже, потом посмотрел на меня. В глазах мелькнуло веселье.

Ага, значит, не мне одной показалось.

– Александр Карлович, – тётушка растерянно опёрлась на его локоть, – я вполне могу идти сама.

– Разумеется, но ступенька высокая.

Ступенька, разумеется, была самой обычной.

Я медленно отвернулась, чтобы не рассмеяться, а Карцов оказался рядом.

– Кажется, сегодня нам с вами отведены вторые роли, Ольга Алексеевна.

– Вам непривычно?

– Чрезвычайно. Обычно я хотя бы знаю весь регламент.

– А тут не знаете?

Андрей Николаевич чуть повернул голову. Впереди Бретцель уже помогал тётушке сесть в экипаж, поправлял подножку и зачем-то проверял, хорошо ли уложена шаль.

– Кажется, – тихо хмыкнул Карцов, – начинаю догадываться.

– Только сейчас?

– Дипломатия учит не спешить с выводами.

– Следовало чаще общаться с Александром Карловичем. Он выводы делает сразу, обычно за всех.

– Слышал, – улыбнулся Карцов, – и неоднократно.

Дворянское собрание выглядело так, будто прекрасно знало, кому дозволено переступать его порог. Колоннада главного фасада смотрела на прохожих с величавым спокойствием и лёгким превосходством, а угловая ротонда под округлым куполом добавляла всему сооружению такой солидности, что человек в простенькой шляпке невольно начинал вспоминать, достаточно ли безупречно выглядят его перчатки. На ступенях дежурил лакей, внутри смешивались запахи воска, старого дерева и бумаги, а где-то на границе восприятия упрямо держался табачный дым – хотя в приёмных, насколько я понимала, курить всё-таки не полагалось.

Нас проводили в просторную комнату с высокими окнами, и там начались бесконечные разговоры, бумаги, отсылки к статьям о наследстве – в них я не разбиралась и разбираться не хотела. Голова резко загудела, так что я отошла и решила отдать дело в руки мужчин, а сама огляделась.

Фёдор Николаевич Рюмин оказался сухощавым мужчиной с внимательными глазами и привычкой постукивать пальцем по столу, когда юрист начинал слишком длинно объяснять очевидное. Представитель вице-губернатора тоже присутствовал, хотя сам Аполлон Николаевич Волков задерживался.

Александр Карлович немедленно занял место рядом с тётушкой, а не со мной.

– Ираида Степановна, не подписывайте пока ничего.

– Я всего лишь смотрю.

– Всё равно.

– Александр Карлович, я умею читать.

– Я не сомневаюсь.

– Тогда почему вы забрали лист?

– Там примечание мелким почерком.

Карцов, стоявший возле окна, поймал мой взгляд, я приподняла брови. Он едва заметно развёл руками. Через десять минут Андрей Николаевич попробовал подойти к Ираиде Степановне с чашкой воды – Бретцель уже наливал ей сам. Через пятнадцать Карцов предложил объяснить один из пунктов.

– Я объясню, – тут же отрезал Александр Карлович.

Через двадцать минут Андрей Николаевич просто подошёл пожелать тётушке не утомляться. Бретцель неожиданно обнаружил, что Ираиде Степановне нужно пересесть ближе к окну…

Теперь я была уверена: это ревность… и, кажется, он вздумал действовать по методу Карцова, подобравшись через тётушку, хотя та, откровенно говоря, его недолюбливала. Вот уж не думала, что он способен на такую прыть...

Впрочем, красивый, статный, но по большей части седой дипломат и правда с наскоку очаровал Ираиду Степановну разговорами о Белграде и её покойном муже. Очаровывать Карцов умел профессионально. А Бретцелю это явно не нравилось.

Я присела на диван у окна, Карцов через минуту устроился рядом.

– Вас изгнали? – поинтересовалась я.

– Меня не допускают к вашей тётушке.

– Сочувствую.

– Вы кажетесь довольной.

– Я впервые вижу Александра Карловича таким… нелепым.

– Пользуйтесь случаем. Он редкий.

Я улыбнулась, но, видно, недостаточно убедительно.

– Что случилось? – внимательно посмотрел на меня Карцов.

– Ничего.

– Это «ничего» у вас с самого утра.

Я отвернулась к окну. Снаружи двигались экипажи, мелькали зонтики, по мостовой неторопливо шёл человек с корзиной. Солнце отражалось в стекле соседнего дома.

– У меня обычное лицо.

– Нет.

– Вы тоже теперь эксперт по лицам?

– Это моя профессия.

Точно… совсем забыла.

– Не хотите – не рассказывайте. – Андрей Николаевич откинулся на спинку дивана. – Но тогда придётся обсуждать погоду.

– Это угроза?

– Самая страшная из доступных.

Я фыркнула и несколько секунд молчала, потом всё-таки выдохнула:

– Пришло неприятное письмо из Петербурга.

– От кого?

– С Высших врачебных женских курсов при Медико-хирургической академии.

– Вы подавали прошение? – Карцов повернулся ко мне со всей серьёзностью.

– Да.

– Хотите учиться медицине?

– Хотела.

– Почему в прошедшем времени?

– Опоздала… – Я сжала пальцы на складке юбки.

– Насколько?

– На месяц.

– И всё?

– Что значит «и всё»? – Я резко посмотрела на него.

– Вас ведь не признали неподходящей?

– Нет.

– Не отказали по происхождению, образованию, возрасту?

– Нет.

– Просто набор уже закончен?

– Да.

– Тогда не всё потеряно, – задумчиво провёл пальцем по рукояти трости Карцов. – Просто приедете позже.

– Через год.

– Год проходит быстрее, чем кажется. Просто вам, в вашем возрасте, это кажется долгим…

Я прикусила язык, чтобы не съязвить. А ведь этот импозантный мужчина за сорок был ровесником мне той… Боже, я уже говорю о себе в прошедшем времени… ровесником мне из прошлой жизни. И тут я присмотрелась к нему повнимательнее. А хорош, чертяка! Красив, судя по всему, при деньгах (да и вряд ли отправили бы его ещё совсем молодым служить в посольство просто так – мальчику из ниоткуда; значит, есть за спиной родня, а с ней и… средства). Плюс наверняка за ним тянется целый шлейф романов и любовниц.

– Почему именно медицина? – неожиданно прервал мои размышления Карцов.

Тут я и правда задумалась. Как объяснить? Тем, что я посвятила ей всю прошлую жизнь? Тем, что мёртвое тело мне понятнее живого человека? Тем, что после лаборатории, реактивов, микроскопов, запаха дезинфекции и металла хирургических инструментов роль преподавательницы словесности ощущается на мне чужим платьем?