– Да. – Бретцель застегнул перчатку и посмотрел на меня. – Возможно, надолго.

– По наследственному делу?

– Да, с юристами.

– Карцов будет?

– Возможно... – Пальцы на перчатке замерли, совсем ненадолго.

– Передавайте ему привет, – улыбнулась я.

– Передам. – Почему-то прозвучало так, будто мой «привет» выкинут в ближайшей подворотне.

Тётушка уже сидела в экипаже. Бретцель обернулся к ней, мгновенно сменив выражение лица.

– Не дует ли вам, Ираида Степановна?

– Нет, что вы… Александр… – приветливо улыбнулась тётушка.

Я едва не выронила книгу, а Бретцель расплылся в улыбке. Взгляд его на мгновение стал совсем мальчишеским – одновременно ошарашенным и счастливым. Но тут надворный советник вспомнил о своём чине и снова напустил на себя серьёзность.

Экипаж покатил по улице, а я осталась на крыльце.

– Смотри-ка, как быстро прибрал нашу матушку к рукам, – выглянула из двери Феня.

– Кто?

– Да надворный ваш.

– Он не мой.

– Ну да, ну да… – кухарка ушла, ехидно кивая.

Почему последнее время на моё «не мой» все реагировали одинаково?

На следующий день Бретцель снова увёз Ираиду Степановну, а примерно час спустя у нашей калитки остановился экипаж Андрея Николаевича. Карцов приехал без предупреждения. Феня, открыв дверь, сперва взглянула на него, затем через плечо – на меня, потом опять на него. На лице кухарки разыгралась целая внутренняя драма о приличиях.

– Ираиды Степановны дома нет, – наконец объявила она.

– Знаю. – Андрей Николаевич снял шляпу. Серебристые волосы блеснули на солнце. – Я, собственно, хотел видеть Ольгу Алексеевну.

Феня медленно повернулась ко мне, и я почувствовала себя пойманной на месте преступления, хотя всего лишь сидела в гостиной с книгой.

– По делу? – подозрительно уточнила кухарка.

– Отчасти, – улыбнулся Карцов.

Это было худшее, что он мог сказать.

– В гостиной жарко… – поджав губы, заявила Феня.

– Согласен.

– На веранде прохладнее.

– Прекрасная мысль.

Я закрыла книгу. Так… приговор вынесен.

Через десять минут на столе уличной веранды красовались самовар, чай, варенье, баранки и небольшая тарелка пирожков. Феня распахнула кухонное окно настежь и устроилась поблизости – якобы перебирать крыжовник. Перебирала она его до крайности неспешно… по одной ягодке за раз. Мне оставалось лишь восхищаться такой «деликатностью».

– Надеюсь, я не доставил неудобства? – Андрей Николаевич сел напротив.

– Только Фене.

– Я заметил.

– Она… охраняет мою репутацию.

– Тогда вы в безопасности. При таком часовом меня за нарушение приличий убьют раньше, чем слух успеет покинуть территорию.

– Я всё слышу… – донеслось из кухни.

– Вот именно… – рассмеялся Карцов.

Утро было тёплым, но уже почти не летним. Сад начинал пахнуть уходящим августом: переспевшими яблоками, влажной землёй, опавшими листьями. Над кустами жужжали пчёлы, где-то за забором стучал молоток – сосед опять что-то чинил, кажется, третий месяц подряд.

Мы поговорили о погоде, о Рязани, о столичных сплетнях. Потом разговор неизбежно свернул к войне. Новости с Балкан теперь обсуждали везде – в гостиных, трактирах, на рынках, возле церквей. Газеты переходили из рук в руки, названия мест, о которых ещё год назад большинство рязанцев никогда не слышали, произносились так, будто речь шла о соседних уездах.

– Вы слышали последние известия о Шипке? – Андрей Николаевич положил сахар в чай. – Тяжёлые дни. Сулейман-паша бросил на перевал почти всю силу. Говорят, до тридцати семи тысяч.

Я угукнула – это было безопаснее всего. Шипку я, разумеется, помнила.

– Солдаты Радецкого держатся почти невозможным образом, – продолжил Карцов. В его голосе исчезла лёгкость, пальцы медленно крутили ложечку.

– Это… хорошо…

Прекрасная реплика… содержательная… и исторически нейтральная.

– Вы сегодня необычайно немногословны, – удивлённо посмотрел на меня Андрей Николаевич.

– Я вас с удовольствием слушаю.

– Обычно это не мешает вам говорить.

– Я… совершенствуюсь.

– Не уверен, что хочу наблюдать подобное совершенствование, – недовольно пробурчал он.

Я многозначительно отпила чаю. Главное – не ляпнуть уверенным тоном чего-нибудь вроде «Шипка ещё станет нашими воротами к Константинополю» и не пуститься в рассуждения о дальнейшем ходе войны. Однажды при Бретцеле я уже чуть не проговорилась, повторения не хотелось.

– Вы полагаете, турки попытаются снова? – вдруг поинтересовался Карцов.

Я придала лицу выражение образованной провинциальной барышни, которая знает о военном деле примерно столько, сколько положено учительнице словесности.

– Наверное.

– «Наверное»?

– Андрей Николаевич, если бы я могла предсказывать действия армий, меня следовало бы держать не в Рязани… а при Главном штабе.

– С вашей склонностью вмешиваться вас оттуда довольно быстро выставили бы.

– Вот и я так думаю.

Он улыбнулся. Потом рассказал какую-то историю о сербских офицерах, которых знал ещё по дипломатической службе. Я слушала, иногда спрашивала, иногда кивала. Андрей Николаевич говорил легко. С ним вообще было просто как говорить, так и молчать: Карцов не воспринимал паузу как пустоту, которую нужно немедленно заполнить словами. И потому я не сразу заметила, когда он замолчал по-настоящему. Только что вроде вели беседу, и вдруг – долгая тишина.

Я подняла глаза. Карцов смотрел не на меня, а на сад. Пальцы держали чашку и странно, еле заметно двигались. На переносице появилась тонкая складка, которой прежде я не замечала.

– Что-то случилось? – нахмурилась я.

– Да. – Он медленно выдохнул, потом повернулся.

– Гардинг? – насторожилась я.

– Нет, – ответил он задумчиво.

– Мария? – я нахмурилась. Мне это стало не нравиться.

– Тоже нет.

– Андрей Николаевич, не пугайте… – приложила я ладони к груди.

– Не собирался… – ответил он очень тихо и ещё немного помолчал, а затем вдруг произнёс: – Ольга Алексеевна, я хотел бы за вами… ухаживать.

Я моргнула… Во дворе упало яблоко, глухо стукнувшись о землю. Где-то на кухне звякнула ложка, кажется, Феня тоже обомлела от услышанного.

– Простите? – глупо захлопала я глазами.

– Кажется, я выразился достаточно ясно.

– Очень. – Я поставила чашку на стол, но, видимо, зря: руки внезапно стало некуда девать, и я положила их на колени. – Это… неожиданно…

– Поэтому я и не торопился начинать этот разговор.

– Вы знакомы со мной… сколько? Несколько дней?..

– Достаточно, чтобы составить первое впечатление. Правда, недостаточно, чтобы делать окончательные выводы. Именно поэтому я говорю об ухаживании, а не прошу сразу вашей руки.

Логично... до раздражения… логично.

– А если буду… против? – приподняла я бровь.

– Я больше не подниму этот вопрос.

Хм… просто, без давления и вздохов. Без «позвольте доказать». Мне это понравилось и одновременно насторожило ещё сильнее.

– А вас не смущают некоторые… обстоятельства? – я пристальнее вгляделась в мужчину.

– Какие именно? – чуть улыбнулся Карцов. – У вас их обычно много.

– Например… Александр Карлович…

– А что Александр Карлович? – Его улыбка стала ещё шире.

– Не притворяйтесь! – возмутилась я.

– Не притворяюсь, – пожал плечами Карцов.

– Он явно…

Я замялась. Как это сказать? «Явно проявляет ко мне расположение?» Звучит самоуверенно. «Ухаживает?» Нет. Александр Карлович ни разу не обозначил это словами. Да, он приезжал, привозил мармелад, ругал за легкомысленность, лез под пулю, жаловался тётушке, пил чай…

Вот попробуй определи.

– Он… ко мне неравнодушен, – наконец выговорила я.

– Полагаю… да… – спокойно кивнул Карцов.

– И вас это не смущает? – нахмурилась я.

– Нет, – улыбнулся мужчина.

– Совсем?

– Я не боюсь… – Андрей Николаевич отломил кусочек баранки и улыбнулся, – хорошей конкуренции… – Вот ведь дипломат.