— Я мог бы поехать с тобой, мне тоже хочется повидать Андрея. Почему ты надумала лететь одна? А если в дороге станет плохо?

— Возьму с собой лекарства. Не волнуйся. От аэропорта до Аахена меньше ста километров. Андрей все организует самым лучшим образом.

— В общем, так. Я буду завтра с тобой в аэропорту и куплю билет для себя, благо виза у меня есть.

— Даже и не думай.

— Почему?

— Хочу поехать одна, я так решила. Разве у меня нет права самой решать, что мне надо?

— Лера, Лерочка, ты можешь мне сказать наконец, что произошло? Ну хорошо, не хочешь говорить сейчас, скажешь потом. Когда ты собираешься лететь обратно?

— Пока не знаю, дорогой.

— Ле-е-ера. Хватит темнить. Выкладывай, что сказали врачи?

— Ничего нового. Просто решила пройти лечение, которое предлагала та длинноносая профессорша. Надо же как-то выкарабкиваться. Только это очень долгое дело. Год — минимум. А может, два или три, кто знает?

Герман притих.

Лера подошла к мужу, прижала его голову к себе.

— Что пригорюнился, мачо? Будешь приезжать в Аахен. Думаешь, мне легко далось решение? Только не вздумай меня уговаривать. Я сейчас заплачу. Ты хочешь, чтобы я заплакала?

Она целовала его, бормотала что-то невнятное, говорила, что ей надо лечиться, неизвестно, сколько и будет ли результат, она уже не та Лера, которую он любил, она и так его измучила… В общем, она уезжает насовсем, хотя это и очень трудно произнести…

— Молчи, Герман, молчи, прошу тебя. Все решено. Если любишь, не спорь, пожалуйста. Иначе сорвусь и прореву всю ночь.

Герман обнял жену — такая близкая, теплая, живая, столь необходимая ему женщина. Как и тогда, при их первой встрече, он подумал: «Я нашел ту, которую искал. Почему я должен ее терять?»

Они больше ничего не обсуждали. Герман помог ей собраться. Вместе ужинали. Говорили только о делах, о предстоящем перелете Леры, о каких-то мелочах. Пусть он не злоупотребляет общепитом, готовит сам себе завтраки и ужины и не забудет отдать в чистку куртку и рабочий костюм. Все было так, будто она уезжала на время.

Герман еще не осознал до конца, что его счастливая семейная жизнь завершилась, что он остался совсем один. Поездка в аэропорт, проводы, последние напутствия и объятия проходили как бы мимо его сознания.

Возвращаясь, он еще привычно обдумывал дела, которые наметил на сегодня: кому-то позвонить, проверить почту, связаться с издательством… Герман ощутил свое одиночество, лишь когда вернулся домой. Квартира, которую они так любовно обставляли и обживали, продумывали каждую мелочь, — это был их дом: в любой детали, в каждом предмете он видел Леру. Раньше, когда она на время уезжала, он постоянно ощущал здесь ее присутствие.

А сейчас все по-другому. Да, это по-прежнему его собственность, его жилье, но теперь Герман чувствовал себя здесь неприкаянно. Все как-то не так — вещи будто отвернулись от него, словно он поселился в гостинице! Хотелось сжать личное пространство, чтобы оно меньше пересекалось с пространством квартиры. Казалось, что он зашел сюда ненадолго и скоро отъедет туда, где ему действительно будет хорошо. Если бы он сейчас сидел в самолете рядом с Лерой, это был бы его дом.

Его дом там, где Лера. Раньше он не понимал, что настолько привязан к жене.

Однажды Герман уже прощался с ней навсегда. К ее обычному заболеванию добавился грипп с высокой температурой. Лера была совсем слаба. Во время завтрака она внезапно потеряла сознание.

Глаза оставались открытыми: открытые неподвижные глаза на неподвижном бледном лице. Герману казалось, что она уже не дышит. Он теребил ее, кричал: «Лера, Лерочка, очнись, Лера».

Вспомнилось, как умерла его мать, последний раз взглянула на него осмысленно, будто что-то хотела сказать, и умерла с открытыми глазами. Он уложил жену на полу, пытался делать искусственное дыхание. Надавливал на грудь двумя руками и отпускал, вновь надавливал и вновь отпускал. И кричал, словно безумный: «Нет, нет!» Внезапно Лера открыла глаза. «Лера, Лерочка, как ты? Боже, как я испугался!»

— Подними меня, — сказала она слабым голосом. — Очень грудь болит.

— Прости, родная. Это я виноват. Неужели я по дурости сломал тебе ребра?

Все обошлось. Лера постепенно выздоравливала. Через пару дней грудь перестала болеть, но грипп еще долго не отпускал ее. Воспоминания о страхе, который испытал Герман, когда решил, что Лера покинула его, остались надолго. А теперь она действительно покинула его. Правда, по-другому.

Герман сделал несколько срочных звонков и решил, что надо скорее уходить отсюда. Взял ноутбук и поехал на работу.

Невское небо, как наседка, плотно уселось на свой насест, заслонив горизонт. Свинцовый ветер с Балтики вздымал флаги и срывал навесы.

Занимался делами, долго правил рукопись новой книги, старался задержаться, чтобы как можно позже вернуться домой.

Прошло несколько дней. Было тоскливо. Леры нет. Нет и не будет. Андрюшка далеко. Они вместе, а он, Герман, — отдельно. Отрезанный ломоть. В языческие времена хлеб не резали, а ломали руками, отсюда и слово — ломоть. Что за дурное словосочетание «отрезанный ломоть» — оксюморон, «умная глупость». Вот он теперь эту умную глупость сам и олицетворяет в чистом виде.

Какое-то время Герман надеялся, что все еще изменится. Пару раз навещал Леру с Андреем — оба радовались его приезду. Это были чудесные встречи — цветы, подарки, поездки по Германии. Проходило время, и Лера твердо говорила:

— Все, мой дорогой! У меня — лечение, у Андрея — работа, личная жизнь. Нет, нет, ничего менять не будем. Не мучай меня.

Она была непреклонна.

Герман пытался погрузиться в работу, много писал, старался отвлечься чтением, внушал себе, что есть на свете и другие женщины. Открыл для себя «Тропик рака» Генри Миллера, полистал «Ночные забавы» и «Плененные страстью» Сьюзен Джонсон… Любовных сцен много, но они, по его мнению, получались одинаковыми. Переводчику явно не хватало прилагательных — разве в русском языке мало прилагательных? Нет, дело не в переводчике. Просто порнография. Скучно и неинтересно.

Сослуживцы видели его хандру и пытались соблазнить его тощими, дезодорированными канцелярскими барышнями — бр-р-р-р-р! Те прельщали его не больше, чем чтение Джонсон.

Не хотелось ни легких забав, ни веселых интрижек. Одна только мысль о возможном сближении с какой-нибудь представительницей слабого пола вызывала оторопь и содрогание. Его сердце было безоговорочно занято двумя женщинами. Он решил, что других женщин в его жизни больше не будет.

Но дьявол, как всегда, не дремлет.

Напряжение надо было как-то снимать. Однажды, находясь в командировке в Амстердаме, решил посетить пресловутую улицу красных фонарей. Когда-то в молодости он уже приходил сюда, так сказать, на экскурсию, но девушек не навещал. Запомнилось, что персонал здесь был ужасный, дамы — немолодые, страшненькие.

На этот раз жрицы любви ему понравились — подтянутые, ухоженные. Он выбрал одну из них. «Деньги вперед, — объявила девушка. — Семьдесят долларов за двадцать минут. Меня не касаться, не ласкать, не поворачивать. Все это за дополнительную плату. Если кто нарушает правила, я вызываю полицию. Раздевайтесь и ложитесь на спину». Девушка взяла салфетку, надела ее на несколько поникший от удивления жезл любви — видимо, чтобы прикрыть лобок. Герман почувствовал себя ребенком в подгузниках. Барышня натянула ему резинку и начала готовить клиента. Затем деловито произвела с ним необходимые действия и объявила: «Ваши двадцать минут истекли, одевайтесь». «Нет, такая любовь мне точно не нужна», — подумал Герман, сконфуженно покидая улицу, считающуюся образцовым европейским храмом страсти.

«А есть тут приличный свинг-клуб?» — спросил он у друзей, когда оказался по делам в Кельне.

В клубе было полтора десятка голых мужиков и всего две дамы — слишком много желающих добраться до женщин. Конечно, там была неплохая музыка, много шампанского, но не этого же он здесь искал. В конце концов ему удалось «добиться взаимности» от одной из дам, но та уже, видимо, изрядно устала и особого интереса к соитию не проявила. «Какая гадость, зачем я сюда пришел?»