Надо было как-то менять жизнь.
Друзья рассказали Герману, что формируется группа для полигонных испытаний аппаратуры, в разработке которой он когда-то принимал участие. Никто не хотел ехать на этот полигон, в эту дыру, да еще поздней осенью. Герман же обрадовался — континентальный климат, все незнакомые — как раз то, что надо. Подписал договор и отправился в Капустин Яр.
Сильный, свистящий ветер выметал и вычищал голову. Место унылое: голая, вымоченная дождями, прокисшая степь. Тем не менее ему все нравилось — он чувствовал себя здесь до странности отчужденным от собственного «я». Потеряться — это как раз то, что ему сейчас требовалось.
Командированные — все как один пьющие. Персонал предприятия и гостиницы — молодые упитанные казашки, похожие на деревянных матрешек. Их черные, прилизанные волосы и словно нарисованные раскосые глаза с эпикантусом вызывали у Германа оторопь.
Капустин Яр — неплохое место для того, кто хочет убежать от своих проблем, отвлечься: соблазнов — ноль, раздражителей — тоже.
Почему так получается? Забытая богом, убогая земля. И одновременно — место, где отрабатывается передовая космическая техника. Создателя, видимо, мало интересуют примитивные технологии землян, игрушки нищего духом биологического вида. Человечеству, похоже, эти технологии тоже не так уж нужны — тупиковая ветвь технического прогресса. Зачем мы лезем в этот мертвый, холодный и смертельно опасный космос? Ничего не знаем о том, что делается в Земле на глубине более километра, ничего не знаем, чем живут глубины океана, занимающего более семидесяти процентов площади Земли, а мы — в космос!
Единственным развлечением здесь была баня, парилку которой Герман посещал дважды в неделю. Правда, кончилось это досадной неприятностью. Как он ни берегся в этой бане, ополаскивал кипятком скамейки, подкладывал везде собственное полотенце, все равно подхватил лобковый педикулез.
В бане, конечно, в бане — в его жизни давно уже не было женщин.
Но он находил и что-то позитивное в своем долгом пребывании в этой сырой холодной яме, в которой куется могучее оружие для защиты наших священных рубежей, — здесь хорошо думалось и прекрасно писалось. Здесь он придумал и частично написал роман об острове дураков, дрейфовавшем в Атлантике с начала XVI по конец XIX века. Работа помогала забыть о Лере, об ундинах, да и о женщинах вообще. Хотя нет, о женщинах — вряд ли. Недаром ведь он задумал роман о прославленной парижской блуднице Викторин Мёран.
Герман развлекался тем, что записывал психологические наблюдения, полагая, что это ему когда-нибудь пригодится. Расспрашивал товарищей по работе о разных вещах: о гастрономических пристрастиях, сексуальных предпочтениях, о немотивированных поступках и внезапных изменениях характера, испытывают ли они в поездках ностальгию, боятся ли темноты, шорохов, неизвестных насекомых, зверей и гадов ползучих…
Замкнутый, угрюмый, категоричный, нелюдимый, избегающий вечеринок с участием доступных раскосых девушек из медсанчасти, любящий иногда поговорить о каких-то непонятных вещах, Герман производил, видимо, странное впечатление на своих сотоварищей и соседей по гостинице. Несмотря на неописуемую пустоту и скуку окружающей жизни, после трех месяцев в Капустином Яре он почувствовал себя намного лучше: окреп и как-то настроился на то, что пора уже повернуться лицом к жизни.
Но возвращение в Петербург и последующая короткая поездка в Аахен сыграли с ним злую шутку. Лера погрузилась в свои болезни, Андрей — весь в работе… Нет, не стоило пытаться восстанавливать прошлое. После Германии Герман внезапно потерял сон, впал в депрессию и вынужден был обратиться к врачу.
Аахен, ах, мой милый!
До посадки оставалось около двух часов. Стюардессы раздали пассажирам таможенные декларации.
Заполнив свою, Герман повернулся к иллюминатору и открыл шторку. Впрочем, что там можно увидеть? Пелену белых облаков внизу, напоминающую снежную равнину? Опять в голове всплыли картины недавнего прошлого.
Чтобы попасть в Бехтеревку, нужны были справки, консультации, анализы. Он «шарил» по интернету и нашел следующее. «Это настоящий санаторий. Если вы общительный человек, вам будет там хорошо. Доброжелательная обстановка, веселые врачи, приятные процедуры — отдых от проблем, нажитых в жизни! Вы почувствуете, что лечение полностью в ваших руках. Все уютно, вкусно кормят. Таблетки плюс медитация и психотерапия. Легкие антидепрессанты. Так что ложитесь и будьте здоровы!»
Сам Герман определял свое состояние, как временное помрачение рассудка. Хотя врачи давали всему этому другие определения: «депрессивная триада», ангедония (утрата способности к радостным переживаниям), негативный склад мышления, заниженная самооценка, двигательная заторможенность, потеря интереса к жизни.
Все, что писалось о Бехтеревке, в основном подтвердилось. На коллективные беседы приводили пациенток из женского отделения. Одна девушка рассказывала, что надеется здесь избавиться от метеоризма. Она учится в университете, занимается танцами, и этот недуг ее замучил.
«Все смеются», — сказала она напоследок, и действительно все засмеялись. Были и другие поводы для смеха. Одному деду кто-то время от времени календарные месяцы путает, а еще одному пациенту — полковнику в отставке — почему-то никто не пишет. Герман внимательно выслушивал жалобы собратьев, и это поднимало ему настроение. Но окончательным своим выздоровлением он был обязан придуманной им самим хитрой игре — Герман поддакивал психиатрам, зная многие их приемы, и всячески подыгрывал им, сочиняя вещие сны. Например, про то, как он, полностью раздетый, несется на мотосанях по белой равнине, поднимая тучи снежной пыли; или протискивается в узкий пролом стены, а торчащая из кирпичей арматура раздирает ему кожу и мышцы; или влезает по веревке на спутник: он уже на полпути — поднялся на несколько сотен километров, а карабкаться еще столько же. Каждый раз, уверял Герман, в конце концов он видит свое начало, а именно тот самый момент, когда он появился в утробе матери, а потом и на свет божий.
Однако любимым номером Германа был рассказ какому-нибудь юному, начинающему практиковать эскулапу о том, что временами он становится Эдуардом Мане, а врачи специально его мучают, отказываются принести ему холст и краски.
«Вы даете мне таблетки, терзаете дурацкими вопросами, и мне от этого становится только хуже. А надо просто дать человеку возможность заниматься любимым делом. Вы мне все время суете какую-то „депрессивную триаду“. Палитра, кисти и холст — вот столь необходимая мне триада! Куда вы дели мою любимую натурщицу? Я хочу видеть Викторин Мёран!» — «Интересно, интересно! Расскажите, что вы знаете о Париже девятнадцатого века?»
И Герман рассказывал о дворцах, о нарядах, о гризетках, о газовом освещении, ну и, конечно, — о «Завтраке на траве», о «Молодой даме с попугаем», об «Олимпии». Он объяснял врачам, почему на его картинах мужчины должны быть обязательно одеты, а дама — раздетой. Да, это был забавный розыгрыш.
Но нередко Герман ловил себя на том, что действительно отождествляет себя с Эдуардом Мане и ревнует свою любимую натурщицу ко всем ее покровителям. «Ну что же, — думал он. — Небольшое раздвоение личности только поможет в написании романа».
Немного пококетничав с сестрой и положив в карман ее халата красненькую купюру, он получил доступ к своей медицинской карте и со смехом обнаружил в разделе «этиология и патогенез больного» своей медицинской карты следующую запись: «импотент без перспектив выздоровления», а еще — «латентный гомосексуалист платонического типа, не осознающий собственную сексуальную идентичность и без признаков гомосексуального поведения».
Ознакомившись с подобными выводами, Герман изменил свои истории. Теперь он рассказывал о том, что он и есть та самая натурщица Эдуарда Мане, не понимающая, какое счастье видят девушки в близости с мужчинами, и сетовал, что мужчины напрасно склоняют на все лады ее подругу Джулию Стенхоуп-Морган, упрекая ее за то, что она якобы соблазнила Эдуарда Мане и сожительствует с ним. Она, Викторин Мёран, искренне любит Джулию, та несколько раз выручала ее, и Джулии по-настоящему хорошо было только с ней.
