Оркестр заиграл увертюру, занавес поднялся, шепот прекратился, и зал затих.

После спектакля Мёран навестила Эдуарда. Она скинула плащ, капот, накидку, по-хозяйски разбросала свои вещи по его квартире и, подогнув ноги, уютно расположилась в углу большого бархатного дивана. Здесь она могла сбросить с себя груз всеобщего внимания и расслабиться.

— Если бы ты только видел гримасу Евгении! — торжествующе сказала Викторин. Ее глаза сияли.

— Думаю, ты, как всегда, была великолепна, — отвечал художник.

— Почему ты так добр ко мне? Мне кажется, я не заслуживаю этого.

Эдуард засмеялся:

— Конечно, не заслуживаешь, дрянная девчонка! Полагаю, это особый вид извращения.

Мёран продолжала в деталях рассказывать, как ее появление под руку с Бисмарком шокировало императорский двор. Но думала она вовсе не об императрице Евгении и даже не о графине Трубецкой. Она почему-то с грустью вспоминала, как скверно выглядел в тот вечер Филипп.

Прошло совсем немного времени. Месяц, а может, два. Викторин потягивала свой утренний кофе и внимательно изучала газеты. Перевернув сложенную вдвое газету Фигаро и прочитав заголовок под сгибом, Викторин онемела. Ее охватили холод и озноб. В глазах не было слез, но ей показалось, будто кто-то задернул шторы. В комнате внезапно стемнело, ее жизнь закончилась. Между тем солнечный луч высвечивал заголовок упавшей газеты: «Вчера вечером в швейцарском Санкт-Мориц-Валле от крупозного воспаления легких скоропостижно скончался герцог де Морни».

Викторин только двадцать один год. В девятнадцатом веке жили меньше, чем сейчас, но, видимо, ярче и интенсивней. Возможно, не все. Викторин Мёран оказалась в круговороте самых ярких событий того времени, можно сказать — в их эпицентре.

Женской молодости и красоте отпущен недолгий срок, за это время все надо испробовать и успеть, вкусить самые сладкие вина, испытать наслаждения громких скандалов и оглушительного успеха. Почему нам, современникам двадцать первого века, близка и понятна эта простая девушка из предместий? Возможно, потому, что она воспринимала череду событий в стиле клипового сознания, хотя мир не знал еще тогда этого термина. И она, конечно, тоже не знала.

Ее жизнь постепенно превращалась в калейдоскоп разрозненных фактов, эпизодов, память была забита осколками разнородной, бессвязной информации. Человек клипового мышления привыкает к смене впечатлений, его душа требует новых и новых переживаний. Что может такому человеку дать девятнадцатый век? Поиск цепляющих заголовков газет и журналов, чтение эпатажных текстов Бодлера и Рембо. Ему хочется слушать новую музыку, смотреть новые картины, знакомиться с новыми людьми, бросать вызов общественной морали. Наверное, это в какой-то степени свойство всех парижан. Максим Дюкан сказал: «Парижане не рассуждают, они чувствуют; они не обсуждают, они увлекаются. Париж — это нервное скопление, управляемое впечатлениями».

Клиповое сознание, возможно, уходит в глубину веков. Каким сознанием обладали представители древнейших профессий — журналисты, разбойники, жрицы любви и куртизанки? Может, среди них и были мыслители или, скажем, стратеги, но, скорее всего, таких в их среде почти не было. Почему мадемуазель Мёран оказалась знаковой фигурой истории?

Умела ли Викторин мыслить стратегически? Скорее всего, нет — случай, его величество Случай! Только он.

В переломные моменты истории случай дает шанс обычному человеку. Почему именно ему, почему именно этому? Неисповедимы пути Господни.

Два года после смерти герцога пролетели незаметно. Поворотным пунктом в жизни Викторин стал год Всемирной Парижской выставки[138].

Викторин двадцать три года. Она молода, красива и полностью погружена в светскую жизнь. У нее множество богатых покровителей. Мадемуазель Мёран — лучшая натурщица и муза Мане. Ее приглашают в качестве модели Дега, Тулуз-Лотрек, Том Кутюр. Она развлекает именитых поклонников в своем особняке на улице Ван Дейка. Она хозяйка литературного салона, который регулярно посещают братья Гонкуры, Альфонс Доде и Эмиль Золя. Заходит иногда и Бодлер, хотя он очень сдал. Он обычно не снимает свое кашемировое пальто, а на коленях у него теперь всегда лежит шерстяной плед, дополнительно защищающий от холода.

Всемирная выставка стала постоянной темой разговоров в каждом квартале города.

Барон де Ротшильд доказывает Викторин, что выставка будет самым значительным событием правления Луи-Наполеона. Она станет местом демонстрации отечественных достижений в промышленности, вооружении и искусстве. Для Луи-Наполеона это отличный способ отвлечь внимание населения от социальных вопросов. В восточных предместьях Парижа один за другим возникают бунтарские республиканские клубы. Их организуют Эмиль Оливье и Анри Рошфор, друзья Эдуарда, резко настроенные против Второй империи. Франция живет под разукрашенным ярмом императора Луи-Наполеона шестнадцать лет. Все знают — он пришел к власти лишь на волне ностальгии по величию и славе его дядюшки, великого Наполеона Бонапарта. «Чистая» публика пребывает в беспокойстве, все страшатся революционных выступлений, и двор принял очевидное решение — увлечь и воодушевить обывателя грандиозным зрелищем.

В Париже ожидался большой приток гостей. Мане решил выставить свои работы, полностью игнорируя Салон.

— Все знают о Салоне; но как люди догадаются о твоей выставке? — спросил его Бодлер.

Эдуард сказал, что закажет рекламные объявления в изданиях, посвященных искусству, а также распространит по городу афиши. Он обратил внимание друга на участок земли на углу проспекта Монтеня и площади Альма, мимо которого они как раз проходили, и сказал, что мог бы арендовать участок земли вроде этого.

— Можно построить там небольшой павильон.

— Вход платный? — спросил присутствующий при разговоре Андре.

— Плата будет символической. Подготовлю все как раз к тому моменту, когда в Париж прибудут толпы людей. Выставка откроется первого апреля. У меня почти пять месяцев в запасе. Превосходно!

Тем временем Андре получил телеграмму, в которой сообщалось о кончине дядюшки Вилли. Андре был упомянут в завещании и получил довольно значительное наследство. Первым делом он отправился в редакцию Ле Монитёр и уволился. После этого в магазине Бушерона купил в подарок Викторин самое дорогое ювелирное изделие из выставленных на витрине.

Нью-Йорк Трибюн писала: «Частная выставка художника Эдуарда Мане в построенном им павильоне стала сенсацией. Престижная Лондонская галерея Мейфэр пригласила Мане представить его картины на осенней выставке. При этом мы можем отметить крупный прорыв американской художницы мисс Джулии Стенхоуп-Морган из Бостона, штат Массачусетс, ученицы мистера Мане, которая также представит на выставке четыре своих картины».

Викторин решила провести время в Довиле, в своей громоздкой приморской резиденции, выполненной в неонормандском стиле. Она попросила Андре сопроводить ее в этой поездке. Эдуард и Джулия тем временем переправились через Канал на выставку в галерее Мейфэр.

Викторин буквально жила письмами от них, а также парижскими и лондонскими газетами. Она и Андре делились друг с другом новостями и сплетнями и особенно наслаждались перепечатками из британских газет, рассказывающими об эскападах Эдуарда в Лондоне. Так лондонская Таймс сообщала: «Французский художник мистер Эдуард Мане и американская художница мисс Джулия Стенхоуп-Морган вчера вечером совершили неслыханную выходку в прибрежном ресторане „Уайтс“. Мистер Мане наполнил шампанским рояль, чтобы доказать, что музыкальный инструмент может служить аквариумом. По-видимому, художник сделал это, желая выиграть пари у своих спутников…»