В последний день августа в Довиль пришла срочная телеграмма: «СЕГОДНЯ БОДЛЕР УМЕР НА РУКАХ МАТЕРИ. ОПУСТОШЕНИЕ. СКОРБЛЮ, ЭДУАРД».

— Наконец-то он обрел покой, — сказал Андре.

Викторин вытерла платком покрасневшие от слез глаза и произнесла строки из «Цветов зла»: «О смерть, старый капитан, пришло время поднять якорь. Отправимся в неизвестность, чтобы найти что-то новое»[139].

— Андре, ты мой самый верный друг. Всегда был рядом и ни разу не подвел меня. Хочу раскрыть тебе одну тайну, но вначале поклянись, что никогда и никому не расскажешь о ней. Даже Эдуарду и Джулии.

Молодой человек пообещал.

— Моим отцом был Бодлер, — сказала Викторин. (О том, что Бодлер был не только ее отцом, но некоторое время и любовником, она предпочла умолчать.)

Было заметно, что Андре не может сразу переварить эту сногсшибательную весть. Немного придя в себя, он попробовал мысленно сопоставить черты лица отца и дочери.

— Проклятое общество, — произнес наконец Андре. — Оно не позволило тебе получить то, что должно было стать твоим по праву рождения. Оно осуждает картины Эдуарда, но именно это общество вдохновляло Бодлера! И разве тебя не охватывает бессильная злоба, Викторин, когда ты думаешь о том, сколько у тебя было украдено?

— Мне кажется, сейчас я тоже обрела покой. Я свободна и не завишу от мнения высшего света. Филипп умер, Бисмарк покинул Париж. Весы моей судьбы пришли в равновесие: потеря отца искупилась получением свободы.

— Бодлер знал, что он был твоим отцом?

— Я никогда не говорила с ним о моем происхождении. И это, мне кажется, к лучшему.

Что такое смерть поэта и политика? Поэт воскрешает из небытия эпоху, королевская особа погружает ее во тьму тайн и плутней. Поэт умирает в тишине, о смерти коронованной особы трубят все газеты.

— Отвратительные новости из Мексики, — Эдуард был взволнован. — Императора Максимилиана расстреляли. Виновата политика де Морни! Кровь Максимилиана на нем. — Мане опустился в кресло и вытянул свои длинные ноги. — Я собираюсь изобразить казнь, и в отряде, осуществляющем расстрел, будут де Морни и Луи-Наполеон.

— А как насчет правительственных цензоров? — спросила Мёран.

— Режим гниет изнутри. Для меня это единственный способ бросить ему вызов!

— Как я тебя понимаю…

Недавнее прошлое и дворец Тюильри казались теперь Викторин далеким сном, вот почему она не обращала внимания на газетные публикации о визите императрицы Евгении в Египет с инспекцией Суэцкого канала. В передовицах также вскользь говорилось о том, что режим Луи-Наполеона сталкивается с нарастающими оппозиционными настроениями. Друг Эдуарда Анри Рошфор намерен выпускать антиправительственную газету. Готовился его арест, но он бежал в Бельгию, где должен приступить к выпуску издания.

Викторин и Эдуард шли по изрезанной колеями грунтовой дороге. Облака скользили над их головами, то обнажая, то закрывая ледяную луну, парящую над скованным морозом полем. Идти было тяжело, у Эдуарда что-то случилось с ногой, он наваливался своим немалым весом на Викторин, и замершая грязь разбитой дороги скрипела под их ногами.

— Почему ты приехала сюда? — спросил Мане.

— Я была напугана. Мне снился мертвый солдат, лежащий на поле битвы, — она закрыла глаза. — Невозможно было разглядеть его лицо. Но все было таким реальным. Я должна была приехать и убедиться, что ты жив.

Они проходили мимо конюшни и решили зайти туда, чтобы немного передохнуть. Викторин отодвинула ржавую щеколду и толкнула дверь плечом. Их встретил аромат сухого сена. Мане, прихрамывая, приблизился к фонарю, зажег фитиль, улегся на сено и осторожно вытянул поврежденную ногу.

— Да я не мертвый, а вполне себе живой, и Викторин может меня лично лицезреть, — улыбнулся он. — Однако ты почувствовала, что я в беде, и приехала, чтобы спасти. Это дорогого стоит!

— Странный сон… я подумала, что потеряла тебя… — Слезы текли по ее щекам.

Эдуард медленно сел и долго рассматривал лицо девушки в желтом свете фонаря. У него перехватывало дыхание от ее слов, он был не в силах поверить, что Викторин говорит их именно ему.

— В моем сердце всегда был лишь ты один, — она взяла его руку и поднесла к своим губам.

— Но де Морни…

— Филипп был похож на меня, он просто боялся любви. Все, чего я хотела тогда, — защиты! Я думала, его положение в обществе обеспечит мне безопасность. И отчаянно хотела денег, не зная, что они представляют собой на самом деле. А деньги — просто мусор, — она перешла на шепот. — Всегда боялась, что стану в твоих глазах такой же, как и все другие.

— Я знал: нужно ждать, пока ты не изменишься, пока ты не повзрослеешь.

— А я все время думала о том, что если полюблю тебя, то тут же и потеряю.

— Этого не случится никогда, — его губы коснулись щеки девушки. — Мои картины ничего бы не стоили, если бы не было тебя, мадемуазель Викторин.

Мане обнимал ее. В его ласках не было ни спешки, ни безумства. Он думал только о ней. Ни с кем другим она не испытывала ничего подобного. Впервые в жизни Викторин почувствовала, что такое любовный трепет.

Трепет, рябь, волна на воде, жизнь скоротечна, как Сена.

Ветреным вечером в конце ноября Эдуард прогуливался с Викторин и Андре по набережной Сены. Мёран держала Мане за руку. Когда они подошли к мосту Альма, начал падать снег, который таял на щеках, напоминая нежные поцелуи. Викторин продрогла и попросила Эдуарда идти быстрее, чтобы оказаться наконец в тепле.

Она заметила, что проходящие мимо молодые женщины с интересом поглядывают на Эдуарда. На художнике был красный вязаный шарф, обернутый несколько раз вокруг шеи, и черное длинное пальто, придававшее ему романтический вид.

Их остановила красивая молодая дама лет двадцати пяти с длинными каштановыми волосами, темными испанскими глазами и персиковым цветом лица.

— Простите, вы случайно не месье Эдуард Мане? — спросила незнакомка, нервно сжимая в руках сумочку. — Извините, что обращаюсь к вам, но я шла за вами несколько кварталов…

Викторин переглянулась с Андре.

— Я полюбила вашу живопись с тех пор, как впервые увидела ее в Салоне, — продолжила дама. — Ваши картины теперь постоянно живут во мне, я их вижу и слышу, они словно поют для меня.

— Спасибо. Вы не представляете, как много это для меня значит, мадемуазель… — поклонился художник.

— Гонсалес. Ева Гонсалес[140]. Я тоже пишу картины. Не в том высоком смысле, как вы, конечно. Тем не менее стараюсь, сколько умею, изображать современную жизнь, — она была очень взволнована и дрожала на ветру, продувавшем насквозь ее тонкий плащ.

— Мадемуазель Гонсалес, разрешите угостить вас горячим шоколадом? В нашем кругу всегда рады собратьям-художникам, — учтиво ответил ей Эдуард.

Викторин с досадой наблюдала, как легко он впустил в свою жизнь случайно встреченную красотку. Они продолжили путь к кафе Гербуа. Викторин накручивала себя, вспоминая слова Мане о том, как сильно он любит ее.

Вскоре Эдуард объявил, что покидает Париж и надолго уезжает в Испанию: он намеревался вместе с мадемуазель Гонсалес посетить музей Прадо и почтить память своих богов, испанских художников Эль Греко, Веласкеса и Гойи. Это было полной неожиданностью для всех, в первую очередь для Джулии. Викторин, как ни странно, легко перенесла перемену настроения ветреного Мане.

Это был все тот же тысяча восемьсот шестьдесят седьмой — сколько всего случилось за один только год!

Расстроенная Джулия предложила своей подруге сменить обстановку и поехать вместе с ней в Америку.

Но перед отъездом у Викторин было одно важное дело. Она отправила письмо доктору Шарко в больницу Сальпетриер, приложила к нему банкноту в пятьсот франков и сообщила, что будет отправлять такую сумму каждый месяц. Она просила доктора Шарко покупать Королеве Мабилль приличную одежду и сделать все от него зависящее, чтобы жизнь его пациентки была достаточно комфортной.