— Иди-ка сюда да объясни уже, что здесь вообще происходит, и какого чёрта вы мне спать не даёте, — вздыхаю и сажусь на кровати.

— Смотри, сама позвала.

— И что-то от нас хочет.

— И вообще она нас слышит.

— И говорит с нами.

— Это как так получилось?

Мои ночные гости недоумевают, я жду.

— Маруся, ты самая умная, иди объясняй, — говорит мальчишка.

— Отчего я-то? Сам бы объяснил, ты у нас бойкий, — девочка нервно передёргивает плечами.

Я приглядываюсь — она одета в нарядное платье и изящные туфельки, а волосы её красиво заплетены.

— Маруся, объясни мне, пожалуйста, что происходит, — говорю. — Кто вы такие и что здесь делаете.

— Живём мы туточки, — ухмыляется мальчишка. — Я Степан, а ты кто?

Он одет в косоворотку и штаны, тут так все мальчишки одеваются, у них такая форма, а на голове у него такая кепка… мне вспоминается слово «картуз».

— А я Ангелина. Меня сюда закрыли в наказание, я думала, хоть высплюсь, а тут вы.

— Да выспишься ещё, успеешь, — машет рукой ещё одна девочка, с двумя тонкими косичками. — Я Вера.

— Я Варя, — волосы этой девочки окружают голову пышным светлым облаком.

— Я Люба, — девочка в косынке на голове подходит чуть ближе, и я понимаю, что уже видела её.

— Это ты приходила в нашу спальню? Старшая-вторая группа.

Групп девочек четыре — старшая, старшая-вторая, помладше, средняя и младшая. Меня отнесли ещё не к выпускницам, но на предыдущую ступень.

— Там моя кровать. Я любила спать больше всего, и до сих пор прихожу там поспать.

— Иди, пока меня нет, — усмехаюсь. — Заодно попугаешь тех, кто остался.

— С ними неинтересно, они только верещат да пугаются, а ты разговариваешь, лучше уж с тобой, — честно говорит девочка.

Наше знакомство привлекает еще двоих — откуда-то из самого тёмного угла. У одной в руках лампа — обычная керосиновая лампа, только, гм, прозрачная. И свет от неё какой-то такой же.

— Я Нюта. Могу посветить, если темно, — хихикает она.

— Я тоже могу, — у второй девочки в руках подсвечник на три свечи. — Я Туся.

— Вот и познакомились, — киваю. — Рассказывайте давайте.

— Чего тебе рассказывать-то? Сама, поди, всё знаешь, — мальчик Степан пробирается ко мне и садится рядом на кровать. — Скажи, только честно — тебе что, совсем-совсем не страшно?

Я задумалась — страшно ли мне? И понимаю, что — нет, не страшно.

— Я думала, что вижу вас во сне. А когда поняла, что нет, не во сне — то уже вроде бы и привыкла, — пожимаю плечами. — И нет, я ничего не знаю. Я всего десять дней, как сюда попала, а до того у меня была совсем другая жизнь. И я пока совсем не понимаю, как вообще здесь можно жить.

— Можно, если больше негде, — хмыкает девочка с лампой, Нюта. — Если у тебя все умерли, и никого не осталось.

— У меня все умерли и никого не осталось. Только дед с бабкой, но они меня сильно не любят. Дед меня сюда и сдал.

— А некромантов никто не любит, я слышала, — говорит тихо Маруся, девочка, которую назвали самой умной.

— Кого-кого? — не понимаю.

— Таких, как ты, — ухмыляется Степан. — Мы тебя, конечно, тоже не любим, но готовы поговорить, и может, ты нас за это сразу не побьёшь.

— Да я вообще не собираюсь вас бить, вы мне зачем? — не понимаю. — Особенно если расскажете, что вы тут делаете и что вообще происходит в этом дурацком приюте.

— Происходит ровно то же, что и везде, здесь ещё не самое плохое место, я знаю, я ещё в двух была, — сообщила девочка с подсвечником, Туся. — А тут… ну мы просто остались, и всё. Так вышло. А прогнать нас некому.

— Куда прогнать? — я понимаю, что как-то отчаянно туплю, но пока иначе не выходит.

— На ту сторону, — поясняет Маруся. — Ты из тех, кто может это сделать. Но если ты хочешь, чтобы мы что-нибудь тебе рассказали, тебе придётся не развоплощать нас.

— Я не умею никого развоплощать, — говорю честно. — Но готова поговорить. Почему я могу с вами разговаривать?

— Потому, что ты некромант, — серьёзно говорит Маруся.

— И потому, что ты тоже мёртвая, — хохочет Стёпка.

— Чего это я мёртвая? — не понимаю.

Потому что живая я, живая! Мне бывает холодно и голодно, я ощущаю боль — и от розог дедовых тогда, и когда месячные — отдельная проблема в этом месте-времени, да и вообще! Живая я!

— Правда, Стёпка, ты с чего взял-то, что она покойница? — недоумевает Люба.

— А я не говорил, что покойница, я говорил, что мёртвая! Ты сама-то покойница что ли?

Та только вздыхает.

— Расскажи, в чём разница, — прошу Стёпку.

— А я чо, знаю? — говорит он как ни в чём не бывало. — Вижу, ну, да это всякий увидит. Всякий, кто как мы. Девчонки тоже видят, просто помалкивают.

— Да расскажи уже, что ты там видишь, паразит мелкий, — начинаю злиться.

— Ну вот, и этой я тоже мелкий, куда деваться-то, — а он, знай, усмехается, ещё и орехи из кармана достал — такие же призрачные, как он сам, и принялся их грызть, а скорлупу сплёвывать на пол, но она до пола не долетала.

Я слышала, что осенью всё население приюта отправлялось на заготовки — грибов, ягод, орехов. Но щелкать орехи разрешали только на улице, и если находили хоть скорлупочку на полу, то отбирали у всей комнаты.

— Мы видим, что ты не такая, как все другие живые, — терпеливо сказала мне Маруся. — Ты как будто немного такая же, как мы. Такая же девочка, могла бы быть с нами. Но внутри у тебя кто-то совсем другой, не девочка.

— Бабушка, ага, — хмыкаю.

— Чего бабушка-то? — не понимает Стёпка.

— Потому что когда я дома умерла, мне уже было шестьдесят семь лет.

— Сколько-сколько? — не поверил Стёпка. — Врёшь, бабы столько не живут. Или в родах мрут, или опосля, от работы. Ну или ты там барыня была, но на барыню не похожа, барыни матерно не ругаются, они страсть какие воспитанные все, — и снова ржёт.

— Так я и по-воспитанному могу, — пожимаю плечами. — Дома я сначала долго училась, потом работала преподавателем в медицинском университете, а потом устала и пошла к знакомцу помощником руководителя. А потом уже меня из рук в руки передавали, как ценного специалиста, — усмехаюсь воспоминаниям.

— Дома — это где? Расскажи! — потребовал Стёпка. — А то мы ничегошеньки не увидели, никто — ни я, ни девчонки! Я-то хоть родную деревню повидал, и ещё Нютка, мы хомутовские. И Любка вон из Карлука. А остальные здешние-городские, жизни не знают!

— Что же ты всё время Марусю спрашиваешь о том да об этом, если она жизни не знает? — подкалывает его Люба.

— Она много книжек прочитала, — отмахивается Стёпка. — Это другое.

— Ну вот раз вы такие умники-разумники, то расскажите уже, что происходит. Почему я вас вижу, что вы вообще такое и что здесь делаете.

Потому что никто, ни один человечек здешний не сказал мне — что я такое, чем отличаюсь от всех прочих и что с этим делать. Пока я не ощущала в себе никакой особой разницы с другими, и ничего не понимала о той мифической силе, которую пообещала мне та женщина в начале и которая до полусмерти напугала Кирилу Евсеича и его Демьяна.

— Живём мы тут, сказали же, ты что такая непонятливая, — Туся с подсвечником тоже подходит ближе и садится на кровать напротив.

Это становится сигналом — рядом с ней устраиваются Люба и Вера, и лохматушка Варя, а Нюта и Маруся пристраиваются с другой стороны от меня. Наверное, это выглядит со стороны очень странно, но мне сейчас совершенно нет дела до того, что подумает Ольга Зиновьевна, если ей вздумается проверить, сплю я или нет.

— Мы жили в этом доме, — говорит Нюта, она тоже бойкая, как Туся и Люба. — До прошлой зимы жили, а потом что-то случилось.

— Мор случился, — говорит Стёпка со знанием дела.

— Эпидемия, — поправляет его Маруся, девочка, прочитавшая много книг.

— Тиф? Холера? Оспа? — что там ещё могло быть, в семидесятых годах девятнадцатого века?

— Не знаю, — вздыхает Маруся, — нам здесь не говорили.

— Кажись, кто-то из возчиков привёз сырую воду, не кипячёную, и сам уже не то кашлял, не то дристал, не то всё разом, — сообщает Нюта. — И учителка ездила в город к своим на пасхальную седмицу, и тоже вернулась нездоровая. Но она злая была, мы её не любили.