— И напились той воды, и учителка ещё ходила и кашляла на всех.

— А потом закашляла директриса, Марь Васильна. Она так-то не злая была, ходила, проведывала заболевших, хоть доктор и сказал — и-зо-ли-ро-вать. То есть запереть и чтоб никто живой не входил.

— Правда, того доктора мы больше и не видели.

— Я первым того, и ваще не понял, что случилось, раз — и я есть, и ещё один я есть, лежу на кровати, но новый я уже могу и на кровать, и в окошко, и меж половиц, и куда хочу вообще! Потом ко мне Маруся присоседилась, а уж потом и другие.

— Все, что ли, кто не пережил эпидемии? — не верю я.

— Не, не все, — качает головой Стёпка. — Только те, кто быстро кончался — раз, и тут. Не успевали понять, куда им надо.

— А куда им надо? — я ж не знаю!

— Ну как, а царствие небесное для кого? Нам зачем про то каждый божий день твердили? И где теперь то царствие небесное? — Люба только что руки в боки не упёрла.

— Бога побойся, Люба, что ты такое говоришь, — вздохнула Вера.

— А что? Я бы посмотрела, каково там. Но как туда заглянуть — не ведаю.

— И что, вас здесь ещё сколько-то? — надо же понять.

— Нет, мы все здесь. Больше никто не остался, — со знанием дела говорит Стёпка. — Остальных в яме хоронили, чуть опосля, большая такая яма, этим самым засыпали, как его…

— Известью, — тихо говорит Маруся.

— Остальных, а вы? То есть… ваши тела?

— Сгорели быстро, был пожар в лазарете, он отдельно стоял, теперь нет его, разобрали, — Стёпка показывает куда-то в окно.

— Так, и что же, заупокойную служили? — надо же что-то понять.

— А как же! Батюшка из города приезжал, — кивает Вера.

— И мы послушали, — сообщает Туся. — Красиво пели наши, кто выжил.

— И вы всё равно здесь остались? — не понимаю.

— Всё равно, — Стёпка поднимается. — Шут знает, отчего, но вот видишь, остались. И пока ты не пришла, даже поболтать-то не с кем было. Нас не видят и не слышат, только пугаются да визжат. Дураки.

— Вот она я, со мной можно поговорить. И что теперь?

— Приходи к нам, играть будем, — улыбается Нюта, выглядит это жутковато.

— Или отпусти нас туда, где нам положено быть, — вздыхает Вера. — Ты можешь.

— Я, конечно, может и могу, только ничего, ничегошеньки о том не знаю, — говорю им честно.

— Как так не знаешь? — спрашивает меня недоумённо сидящая рядом Нюта. — Ты же говоришь, раньше бабушкой была! Бабушки всё знают, — сообщила она непререкаемо.

— Так про мою тогдашнюю жизнь я всё и знала, или почти всё, — усмехаюсь. — Но там не было никакой силы и никаких некромантов тоже не было. У нас, понимаете, всё просто — либо ты жив, либо нет, и никаких промежуточных вариантов. Это когда душа там живая не пошла, куда положено, или тело трепыхается и душу подходящую ждёт или что там ещё бывает.

— И нежити что ль нет? — не верит Стёпка.

— Ну в сказках там или в книгах, или ещё в чём таком, — у них тут нет ни кино, ни игр, так что можно не вдаваться в подробности. — А в настоящей жизни нет.

— Да ну, не может такого быть. И что, не бывает так, что кто-нить погано помер и шляться пошёл?

— То есть — шляться пошёл? Помер — значит, помер, всё. Страшилки рассказывают, но это и есть страшилки, а на самом-то деле все знают, что такого не бывает, потому что не бывает никогда, — о как я загнула.

— Не-е-ет, — качает головой Стёпка, — если жил, как человек, да помер, как положено — ну там от старости, или от болезни какой — то и посмертие тебе будет, какое человеку свыше дадено. А если лихие люди порезали али голову проломили и под кустом бросили без погребения и молитвы — вот тут уже можно подняться, пойти да поискать тех лихих людей и с собой на эту сторону забрать.

— Если бы у нас было так, то стольких бы забрали, живых бы не осталось, наверное, — усмехаюсь нервно, потому что очень хорошо представила.

Так-то я пережила девяностые со всеми вытекающими, и после тоже встречала разное. Уж кое-кого точно бы пришли и забрали, если бы могли.

— Так у вас поди тоже некроманты есть, они нежить изничтожают и людям жить дают, — возразил Стёпка.

— Да ладно тебе, нет у нас никаких некромантов. И поэтому я вовсе не верю, что какая-то особенная. Вот разве что с вами поболтать могу.

— И что, ничего-ничего особенного не делала никогда? — не верит Туся.

— А смотря что считать особенным, — возвращаю ей усмешку. — Ну, хотел дед высечь меня и уже было начал, но мне так плохо стало, что рассказали потом — сила из меня полезла. Я-то в беспамятстве была, ничего не помню.

— И что, все в живых остались? — изумляется Люба.

— Да вроде, — пожимаю плечами. — Это ж купец Апрелков, попечитель здешний.

— А откуда у него внучка-некромант? — не поверила Маруся.

— От зятя, — говорю, — вроде Голохвостовы как раз некроманты.

— Так ты не Апрелкова.

— Мама покойная у меня была урождённая Апрелкова. А отец из Голохвостовых.

— Не знаю таких, не слышала, — пожала плечами Маруся.

— А ты откуда такая умная, что обо всех слышать должна? — надо же понять, правда?

— Мой батюшка служил в доме губернатора, — вздохнула она. — Сам всё знал и нас учил. У меня учителя были, пока он был жив. Это потом уже нас с братом бабушке отдали, маменьке нашей матери, когда он преставился, а бабушка брата в дело определила, в лавку, а меня не захотела кормить и сюда отправила.

Что же, выходит, купец второй гильдии Апрелков не единственный, кто сплавил родню в приют с глаз подальше?

— Мы ей давно говорим — сходи уже к той бабке да попугай её хорошенько, не до смерти, понятное дело, но там чтоб язык отнялся, скажем, а она не хочет, — хихикнула Люба.

— Негоже это, грех, — вздохнула Маруся. — Не надо так делать. Что-то ты не пошла своих пугать, кто тебя на ярмарку взял и в городе бросил.

— Чего? — не поняла я.

Мне тут же начинают рассказывать, что Люба — сирота, жила в доме дядьки, отцова брата, и тот брат взял её, как и других детей, на ярмарку. А двоюродные братцы, дети того дядьки, завели девчонку куда-то далеко от торга и бросили там — в незнакомом-то городе, и Люба далеко не сразу поняла, что с ней, и в приют тоже попала не сразу.

Мне очень жаль и Любу, и Марусю, и я начинаю расспрашивать остальных — а они как тут оказались. И что же, тут у каждого, оказывается, своя история и свой счёт к окружающему миру.

Стёпка и Нюта признакомились ещё в родной деревне, жили из милости в доме купчины, где служили их матери. Сначала умерла родами одна мать, а потом и вторая — от побоев, и другие дети стали задирать и шпынять сирот. И тогда эти двое не придумали ничего лучше, чем стащить на кухне хлеба и флягу под воду и пойти по тракту искать счастья. И это в моё время Хомутово Иркутску фактически дальний пригород, и то километров пятнадцать-то есть, а тут и все двадцать с гаком будет. Но дети оказались упорны, пару раз переночевали в лесу, благо, стояло лето, а потом добрались до города. Попытались стащить хлеб и козий сыр в каком-то дворе, были изловлены и прямо сразу отправлены в приют, благо, он тут недалеко.

У Верочки мать умерла от чахотки, она жила заботой монахинь Знаменского монастыря — смотрела за монастырскими курами. Хотела и сама стать монахиней, но сначала нужно было Верочку вырастить и устроить в жизни, и — не успела. А по смерти матери Вера очень быстро оказалась в приюте.

Отец Вари был комедиантом. Бродяжничал по губернии и показывал всяческие представления по воскресеньям и в праздники, за то его кормили. Её тоже много чему научил, в том числе — заглянуть в карманы, чтобы никто этого не понял. Отца убили, обвинив в краже, а случилось это в Сибирске, и уже здешний городовой отвёл Варю в приют.

Семья Туси погибла на пожаре — задохнулись в дыму. Сама она была в ту ночь в гостях у бабушки, отцовой матери, у неё и осталась жить. Но бабушка не пережила зимы — простудилась и слегла, и уже не встала, а дядька не пожелал кормить лишний рот и определил Тусю в приют.