Остановил свой выбор на маленьких часиках «Картье Сантос».

— Это самая новая разработка мсье Луи Картье! — распинался приказчик, уже предвкушая барыш. — Господин Картье разрабатывал их для супруги своего лучшего друга Сантос Дюмона и, оцените, какое изящество у него получилось! — он открыл коробочку, обтянутую сафьяном, и протянул мне с легким поклоном.

Действительно,изящная работа. Часики маленькие, овальной формы, на легком ремешке из крокодиловой кожи. Насте точно понравится! Я отдал двадцать пять рублей, по этим временам бешеные деньги. Убрал покупку в карман сюртука, перехватил трость в другую руку и вышел из лавки.

Следующая остановка была в лавке с витиеватой надписью «Жоржъ Борманъ». Здесь глаза просто разбежались. Шоколадные конфеты разных сортов, в коробках и россыпью, жестяные банки с какао, пастила в картонных упаковках с яркими картинками. Как-то мы заходили сюда с Настей и она, никогда раньше не видевшая такого изобилия, кажется, на минуту перестала дышать, задохнувшись от восторга. Я улыбнулся, вспомнив об этом. Взял несколько видов самых дорогих конфет, по рубль пятьдесят: «Триумф», «Пажеские», и немного попроще — «Цыпочку» и Жмурку'. Так же купил карамель «Ясная поляна» — порадовать Глафиру Сергеевну. Она была большой поклонницей именно этих конфет.

Вышел довольный, с охапкой пакетов.

И тут же едва не столкнулся с Обручевым. Владимир Афанасьевич шел навстречу, уткнувшись в газету. Я окликнул его за полшага до столкновения.

— А, Федор! Вот прямо на ловца и зверь бежит! — воскликнул Озеров, перехватив у меня несколько пакетов. — Пойдемте, провожу вас до коляски, по пути и поговорим. Я завтра уж к вам визит хотел нанести, с самого утра. И завтра же собираюсь на Томск выехать, поезд отходит вечером. Вы к нам когда присоединитесь? И, самое главное, где?

— Владимир Афанасьевич, я задержусь на неделю, как поначалу планировали. Выезжаю сразу же, уладив здесь несколько дел, — мы вышли из пассажа, я сложил пакеты в пролетку, наконец-то освободив руки. — Встретимся с вами в Барнауле. Вы где планируете остановиться?

— Федор Владимирович, да где бы я не остановился, визит господину Звереву нанесу обязательно. И его метеорологическую обсерваторию посещу всенепременно! Последние сборы к экспедиции уже проведены, я выслал людей и в Барнаул, и в Потеряевку, уже ждут. Дмитрий Иванович сообщит вам, где меня найти. Да и Барнаул — большая деревня. Там у любого мальчишки спросить, все новости расскажет.

— Отлично! — я улыбнулся, пожал протянутую руку и пообещал:

— Постараюсь не задержаться дольше, чем требуется. А уже на месте мы с вами серьезно обсудим перспективы поиска урановых руд.

— Обязательно, Федор! Обязательно! Знаете ли, у меня самые хорошие предчувствия по предстоящим результатам, — воскликнул Владимир Афанасьевич и направился по своим делам.

— Господин Обручев! — крикнул ему вслед. — А в пассаже-то что купить хотели?

Он остановился, повернулся и сначала непонимающе посмотрел на меня. Потом хлопнул себя ладонью по лбу, рассмеялся — раскатисто, откидывая голову назад.

— Вот ведь как хорошо, что напомнили! Лупу вчера сломал, — сообщил он. — Хотел взамен сломанной новую прикупить. И трубу подзорную приобрести, за встретил вас и запамятовал! А вы только за сладостями заглянули? — полюбопытствовал он.

— подарок жене купил, — ответил я.

Достал сафьяновую коробочку из кармана, открыл. Часики сверкнули на солнце.

— Хорошая вещица, — одобрил Обручев. — Вот только дарить часы — примета плохая. Разве не знаете?

— Впервые слышу, просветите, Владимир Афонасьевич, — попросил его.

— Да глупости, суеверия, — отмахнулся он. — Говорят, будто дарить часы — к разлуке. Но не берите в голову, ерунда это все, суеверия.

Обручев поспешил вернуться в пассаж, а я запрыгнул в пролетку и тронул конец, направляясь в сторону дедовской (и моей тоже) конторы.

Разговор с Обручевым немного отвлек, но мысли о Василии вернулись сразу же, как только Владимир Афанасьевич скрылся за дверями пассажа. Почему-то казалось важным сообщить деду о контактах его сына с эсерами.

Но в конторе Рукавишникова не было.Управляющийтолько развел руками.

— Телефонировали от господина Плеве, просили прибыть раньше, — сообщил он. — Федор Владимирович, а какое распоряжение будет по ленскому золоту? Тут справлялись из банков, интересовались, будем ли мы участвовать в акционерной компании, увеличивать паевой фонд. А я от Ивана Васильевича так ничего и не добился. У него семь пятниц на неделе. То распродаем, то дальше будем работать. Ведь сам-то и не знаю, что отвечать банкирам, и полномочий принимать такие решения не имею.

— Игнатий Петрович, не торопитесь. Завтра прямо с утра решим этот вопрос, — успокоил его. — А сейчас прости, не до того — дела.

И едва не бегом покинул контору на Морской.

Погода стояла отличная, настроение — под стать. Поймал себя на том, что мурлыкаю какую-то песенку.

Потрогал в кармане футляр с часиками. Улыбнулся, предвкушая, как вручу их жене. Но — это вечером. А сейчас — на Аптекарский остров.

Пролетку трясло на брусчатке, даже не смотря на то, что рессоры немецкой конструкции, но я уже привык к этой тряске. Выехал к Неве.

На набережной многолюдно. Идет корюшка. Уже не так, как в апреле, но все равно вода вспенивается то тут, то там. Ветер с реки сырой, с запахом рыбы — этот 'аромат’ни с чем не спутаешь.

Запах свежей корюшки — огуречный, чуть сладковатый. Он плывёт от Невы и, кажется, заполняет собой весь город, перебивая и привычный запах конского навоза, и дым кухонных печей, и специфический болотный-морской дух Петербурга.

На набережной оживленно. Раньше я думал, что рыбачат только бедняки, но нет: тут и прилично одетые господа в котелках, и рабочие в засаленных картузах, и мальчишки, то и дело норовящие залезть в чужие ведра. Снасти у всех простые — длинные удилища у господ, у простых людей чаще просто лески.

На самой Неве сотни лодок, от больших, тяжелых яликов до ветхих лодчонок. Рыбаки медленно выбирают сети. Судя по тому, что я вижу со своего места, сегодня богатый улов.

На мосту дует сильнее и запах корюшки становится невыносимо аппетитным.

Внизу, прямо подо мной, мужик в латанной поддевке вытащил полный сачок — рыбёшки трепещут, серебрятся на солнце. Лицо у мужика довольное. Рядом мешок с уловом.

Вчера обедал у Кюба, за соседним столом кто-то жаловался: «Опять этим мелким рыбным мусором весь дом провонял. Подают форель, или семгу, а кажется, будто корюшку ем, как нищий с улицы».

А мне нравится эта весенняя суета у Невы, этот аромат. И, что уж таить, корюшка тоже нравится. Слегка маринованная, зажаренная в панировке или в кляре. Вкуснотища!

Сглотнул слюну. Надо было заехать, перекусить где-нибудь. Неизвестно, сколько пробудем у Плеве, и вряд ли нас там пригласят к обеду — встреча сугубо деловая, как вчера сказал Рукавишников.

Казенная дача на Аптекарском острове — двухэтажное деревянное здание казенного типа. Дача принадлежала Министерству внутренних дел, казалось, испокон века. Использовалась, обычно, для приёмов: в приемные дни здесь толпились посетители, которых старались не тащить в Министерство. Так же на казенной даче проводились неформальные встречи, такие, которые афишировать не хотелось.

Я остановил пролетку не доезжая с десяток метров до ворот. С противоположной стороны подъехало полицейское лондо. Из него вышел фельдъегерь с большим саквояжем в руках. С ним два жандарма. Увидев меня. Один из жандармов быстро отвернулся. Мне его лицо показалось смутно знакомым, но кто это — я и не рассмотрел толком, и вспомнить не смог. Может, один из тех, что приезжали за мной по приказу Зубатова?

Один из жандармов, широко шагая, прошел к крыльцу, поднялся по ступеням, широко распахнул двери. Следом прошел фельдъегерь, я обратил внимание, что шагает он осторожно и старается не задеть саквояжем за перила или косяк — когда входил в дом, саквояж выставил перед собой. Третий жандарм завершал шествие.