— Волчок, хороший мой, я тоже по тебе соскучился, — бормотал я, обняв своего четырехлапого друга.

Завел его в гостевую комнату, посмотрел, как он улегся на пол, рядом с тем краем кровати, на котором спала моя жена. Услышав шум, она села, зевнуула и, увидев, кто ждет ее пробуждения, завизжала:

— Волчок! Мальчик мой! Соскучился? — и посмотрела на меня совершенно счастливыми глазами.

Я вздохнул, глядя на неё сейчас, подумалось вдруг: «А ведь она по сути еще совсем девчонка… Ей всего двадцать два года»…

— Волчок поедет с нами, — заявила она, вдруг нахмурившись.

Я поднял руки ладонями вперед и отступил к двери.

— Конечно, Настенька, — согласился с ней.

Вышел к Анисиму и первым делом спросил:

— Почему Волчок не на поводке, и не в наморднике? — пожалуй, с излишней строгостью в голосе.

— Да он не дался, — Анисим развел руками, в одной он держал поводок, в другой — намордник.

— Что с билетами? — я посторонился, пропуская лакеев с баулами. — Поставьте здесь, Волчок вас не пустит в комнату.

Баулов оказалось шесть штук.

— Что-то Глафира Сергеевна много собрала. Так-то если чего-то не хватит, всегда можно докупить, — я с сомнением смотрел, как Анисим перетаскивает наши вещи в гостевую.

— В дороге много не закупишь, порой любая щепочка, любая мелочь становится вот такой необходимой, а взять негде, — философски заметил приказчик.

— Да, по поводу зверя договорился? Чтобы не было претензий, как в прошлый раз, — напомнил ему.

— Да, еще вчера с вечера переговорил с инспектором железных дорог, взял разрешение в письменном виде. Все будет в порядке, не переживайте, Федор Владимирович, я свое дело знаю, — уверил меня Анисим. — Себе тоже купил билет, — это он сказал так, будто вопрос был решенным. — Одних я вас не отпущу. Меня Иван Васильевич не простит, — он поднял руку, вытянул палец вверх, — там, на небе не простит.

Я махнул рукой. Все-таки еду с женой, и мало ли что у нее за пожелания, да и Анисим точно лишним в такой дальней дороге не будет.

— Господин Рукавишников? — ко мне подошел лакей.

В отличии от дедовых слуг, щеголявших в косоворотках и сапогах (я все посмеивался, помню, и подначивал деда: мол, хорошо, не в лаптях), прислуга в доме моего зятя была одета вполне по-европейски.

— Господин Набоков ожидает вас в кабинете, — сообщил он. — Прошу следовать за мной.

Господи, как мне все-таки надоела эта чопорность, эта надуманная условность. Вот что я, не могу дойти до кабинета сам? Так ведь нет, слуга обязан проводить меня, ему именно за это платят деньги.

В кабинете, помимо хозяина дома, сидел толстенький, маленький, краснощекий человечек. Белоснежная рубашка застегнута правильно, на толстой шее повязан тугой галстук. Под пиджаком жилет, на животе цепочка часов. Не смотря на раннее утро и прохладную для этого времени года, погоду — с утра прошел дождь — господин в жилете потел и то и дело вытирал лысину белым платком.

— Господин Циплаков? — я был уверен, что это нотариус.

— Господин нотариус — слишком важная персона, чтобы самому на дом ездить, — усмехнулся Набоков. — Позвольте представить помощника господина Циплакова — господина Медведева.

— С вашего позволения, — толстяк привстал, склонил голову в приветствии и протянул мне визитную карточку.

Сделана на хорошем александрийском картоне, с золотым тиснением — приятно взять в руки.

— Медведев Андрей Иванович, помощник нотариуса, — прочел я.

— К вашим услугам, — толстяк снова привстал.

— Давайте сразу перейдем к делу, — Владимир Дмитриевич прекратил «церемонии». — Документ привезли?

— Да-да. Конечно! — помощник нотариуса пошарил рукой рядом со стулом и поднял на колени портфель. Извлек из него несколько листов с отпечатанным текстом. — Вот, прошу ознакомиться!

И подал нам с Набоковым по экземпляру.

Я подписал не глядя. Медведев заверил мою подпись.

— Зря, надо читать документы, — нахмурился мой зять. — Причем, очень внимательно.

Я ничего не стал отвечать, только пожал плечами. У меня было стойкое убеждение, что в Санкт-Петербург я больше не вернусь.

Экспедиция Обручева, который ожидал меня в Барнауле — не единственная причина поездки. Нет, это одна из многих. Главной заботой было встретиться с Зассом. Почему-то с нетерпением ждал, когда получу в руки дневники Рихтгофена, и перевод Фердинанда Егоровича к ним.

Будь моя воля, я бы сразу пустился в путь. Вот прямо выйдя из кабинета Набокова, забрал бы Настю и в коляску, и на вокзал… Но ехать только завтра.

День мы провели в доме Набокова, пользуясь его гостеприимством. Настя немного отвлеклась от переживаний. Она открыла один из баулов и начала выкладывать на кровать приданое для ребенка. Я отметил. Что в это время нет еще деления по цветам: голубое — мальчику, розовое — девочке. Показывала мне рубашонки, украшенные тонкой вышивкой и кружевами, платьица, чепчики, малюсенькие пинетки и башмачки чуть побольше.

— А это мы с Глафирой Сергеевной в пассаже купили, в лавке мадам Жорж! — с восторгом сообщила она. — И платья для меня там же купили. Уже мои все малые становятся. Я хотела расшить в талии, а Глафира Сергеевна заругалась на меня, отобрала нитку с иголкой, и велела собираться за обновками. Мне так не хотелось, только после похорон, и с тобой неизвестно что, но она сказала, что жизнь продолжается и мне ходить в чем попало положение не велит. А когда я у мадам Жорж увидела детские платьица, то позабыла обо всем. Я такой детской одежды никогда не видела, такая красота!

— А почему я тут штанов не вижу? Вдруг мальчишка родится? — вопрос, как мне казалось, задал совершенно законный, но Настя уставилась на меня округлившимися глазами.

— Федя, ты что? Ну кто же одевает на малыша штанишки? Как будто сам не знаешь, что лет до пяти в платьях да рубахах бегают?

Но я действительно не знал этого, точнее — забыл. Как-то видел в интернете фотографию Александры Федоровны, последней императрицы. На фото она с детьми и долгожданный наследник — там ему года четыре — действительно был одет в короткое платьице.

— Жаль. Иван Васильевич правнука не увидит, — всхлипнула Настя и начала складывать вещи обратно, в баул.

Деда нам, конечно, не хватало, и скорбь по нему никуда не делась, но так уж устроен человек — принимает неизбежное, помнит об ушедших, скорбит, но — живет дальше.

Когда Настя первый раз со дня смерти деда рассмеялась, я не мог не улыбнуться в ответ. А рассмешил Волчок. Он пробрался в столовую и так умильно смотрел на нее, что Настя не удержалась, дала ему кусок курицы.

— Настена, ты зря его поважаешь, — заметил я. — Не приучай попрошайничать.

Волчок посмотрел на меня, как мне показалось, обиженно, с достоинством, будто нехотя, взял угощение и направился к выходу из столовой. Лакей, вмиг побледнев, как полотно, тут же распахнул перед ним двери. Волчок вышел, неторопливо, спокойно, не обратив внимания на чужой страх. Кстати, я заметил за ним такую особенность: в отличии от собак, он никогда не начинал лаять только потому, что чувствовал запах страха. Волкособ умел как-то отличать, когда человек несет угрозу, а когда просто боится.

В чужом доме мой зверь вел себя очень достойно. Я знал, что сейчас он пойдет в гостевую комнату, толкнет лапой дверь и, улегшись возле наших баулов, будет аккуратно есть. Он взял на себя обязанность охранять наши вещи. И в комнату, когда мы отсутствовали, никто не рисковал даже заглянуть.

Вечером в дверь постучал лакей.

— Господин Рукавишников, к вам посетитель, — сказал он, кланяясь.

— Кто? — уточнил я.

— Посыльный с сообщением, — ответил лакей.

Я кивнул, направился к двери, но Настя схватила за руку и жарко зашептала:

— Федя, не надо! Прошу тебя, не уходи! А вдруг что-то случится?

— Настя, успокойся. Все будет в порядке, — я осторожно убрал ее руку со своей. — ну что может со мной случиться. Глупенькая?