— Ты?.. Ты же должен в Коломне быть! — воскликнул он, вскакивая на ноги.

Шагнул к нему, размахнувшись, впечатал кулак в его наглую физиономию. Он крутанулся вполоборота, рухнул. Но тут же вскочил — с револьвером в руках.

— Щенок! — заорал он. — Сколько пытаюсь от тебя избавиться! Думаешь, если дед на тебя переписал все, так и наследников за тобой не будет?

— Будет, но не ты, — ответил яму.

Василий встал, но подойти ближе не рискнул.

— Одно движение — и ты труп, — предупредил он.

— Федя! — раздался крик из-за закрытой двери смежной комнаты.

Василий дернулся, глянув на дверь. Отвлекся от меня всего на секунду, но этого хватило для рывка. Следующий миг — мы падаем, сцепившись. Еще один миг — выстрел.

Пуля ушла куда-то в стену.

Удар. Тяжелая напольная ваза обрушилась Василию Рукавишникову на голову. Он охнул — удивленно, по-детски, и мешком осел на пол. Я подобрал выпавший из его руки револьвер, сунул в карман.

— Спасибо, во-время, — поблагодарил неожиданного помощника.

— Прости Господи, — пробормотал Анисим. — Надеюсь, не до смерти?

Но я его не слушал. Откинул засов на двери в смежную комнату и обнял Настю. Она прижалась ко мне, мелко дрожа всем телом.

— Ну будет, будет, — успокаивающе прошептал я. — Уходить надо.

Настя молча кивнула, осторожно обошла лежащего на полу Василия. Под его головой собиралась лужица крови. Я нагнулся, проверил пульс.

— Все-таки убил ирода?.. — прошептал приказчик.

— Нет, жив. К утру может быть очухается, — успокоил его.

На Анисима страшно было смотреть: в глазах ужас, на лице раскаяние.

— Пошли, — подтолкнул его к двери. — Давай быстрей, сейчас если на выстрел люди набегут, мало никому не покажется.

Я вышел на лестничную площадку, Настю держал за руку. Анисим обогнал нас и первым спустился по лестнице. Он аккуратно выглянул за дверь и, обернувшись, махнул рукой.

— Все тихо, — прошептал он. — Никого.

Мы выбежали на улицу, но до пролетки дойти не успели — возле неё уже топтался городовой. Я потянул Настю за собой в сторону, в грязный двор-колодец.

— Бегите, я отвлеку его, — прошептал Анисим и, прежде чем я успел остановить его, побежал к городовому с криком:

— Барина убили!

Мы с Настей вжались в небольшую нишу между окнами первого этажа, стараясь слиться со стеной.

— Господин городовой, хозяин тут был, захожу — он в крови весь. Убивцы напали, пока меня не было, — тараторил Анисим.

— Показывай, где! — рявкнул городовой.

Анисим метнулся к подъезду, представитель власти, гремя шашкой, кинулся следом. Я выждал пару минут, прикинув, что уже должны подняться в квартиру, и только тогда пошел к пролетке. Медленно, по хозяйски, похлопал по боку лошадь, помог жене устроиться на сиденье, сам сел рядом. Взмахнул вожжами — и мы медленно выехали на темную, освещенную редкими фонарями, улицу.

До Большой Морской добрались быстро, благо, дом моей тетки находился неподалеку от доходного дома, где Василий прятал Настю. Набоков — сейчас это единственный человек, который может помочь мне. И Настя у Елены Ивановны будет под защитой.

Дверь открыл лакей — заспанный, злой.

— Куда прете, ночь на дворе, — он грубо остановил нас в дверях. — Осади назад, — он уперся рукой в косяк, преграждая дорогу, — в приличный дом ломитесь, сейчас городового крикну.

— А ну убрал руку, быстро, — я оттолкнул его в освещенное фойе и прошел в дом.

— Федор Владимирович, — наконец, слуга узнал меня. — Анастасия Никифоровна… — он ошарашенно переводил взгляд с меня на мою супругу и назад. — Да что ж вы в неурочное время-то? Хозяева уж спят давно…

— Зови экономку, пусть готовит комнату для моей жены, — я провел Настю к небольшому диванчику, усадил, сам присел рядом.

— Ты как? — спросил ее.

— Слава Богу, ты жив, — прошептала Настя, проигнорировав мой вопрос. — Мне когда письмо принесли, якобы от тебя, что лежишь при смерти, с пулевым ранением, что меня хочешь видеть, так я обо всем и забыла. Села в пролетку, как глупая курица.

— Настя, никогда, слышишь, никогда больше так не делай, — я посмотрел в ее серые глаза, усталые, полные горя. — Я никогда никого не пришлю к тебе с запиской. А если вдруг пришлю, то напишу секретное слово, чтобы ты точно знала, что это от меня.

— Какое слово, Федя? — сонно прошептала Настя.

Я задумался. Действительно, какое слово, которого никто не знает, и никто никогда не догадается. Вдруг вспомнился давний сон, потом та девчонка на Потеряевском руднике, которая пропала у черной березы.

— Мрия, — прошептал ей прямо в ухо. — Мрия — это значит мечта. Запомнишь?

— Конечно, — кивнула Настя и повторила:

— Мрия… Красиво звучит. Как будто чье-то имя.

— Господин, что случилось? — послышался голос экономки. — Господи Боже! В такое время, в таком виде!.. Следуйте за мной, в гостевую.

Очень скоро Настя спала. Она уснула, только прикоснувшись щекой к подушке.

Я укрыл ее одеялом, какое-то время смотрел на нее, потом выключил лампу и уже хотел прилечь сам, как в дверь осторожно постучали.

Открыл. За дверью стоял лакей.

— Владимир Дмитриевич изволили встать и просят вас пройти в кабинет, — сообщил он.

— Тише! — прошипел я. — Настю разбудишь.

— Прошу прощения, господин Рукавишников, — прошептал лакей.

Он отступил в темноту коридора, пропуская меня. Но потом пошел впереди, освещая путь толстой свечой. Света от нее было немного, но строгие лица на портретах, висящих на стенах, он иногда выхватывал. Казалось, родственники этого семейства смотрят на меня с осуждением: близкие родственники, дальние, свойственники, имен которых уже не помнят — все они. Будто спрашивают: «Кто ты такой, Федор Рукавишников»? Я много раз проходил по этому коридору, но только сейчас, в свете свечи, заметил, что женщина в черном чепце сжимает губы так, будто проглотила горькую пилюлю, а мужчина в цилиндре держит в руках книгу, заложенную пальцем уже навечно. В дрожащем свете свечи лица на мгновенье оживали, и мне казалось, что веки моргают, а губы кривятся.

Лакей ступал неслышно, старался ставить ногу на носок, чтобы не бухнуть пяткой или не заскрипеть половицей. Кажется, он был суеверен и боялся этих портретов. По крайней мере, проходя мимо изображения дамы в чепце, он быстро наложил знамение и прошептал: «Чур меня, Господи!»…

Тяжелый медный подсвечник в его руке в такие моменты наклонялся и на пол капала капля воска.

Наконец, лакей остановился перед дверью из темного дерева, вместо ручки — медное кольцо, под ним скважина для ключа. Стучать мой сопровождающий не стал, привычно толкнул дверь плечом и отступил, пропуская меня.

Я шагнул в большой кабинет, невольно зажмурившись: горел и верхний свет, и четыре лампы с зелеными абажурами, стоявшие на столе и тумбах.

Набоков не курил никогда. По крайней мере я его не видел ни с трубкой. Ни с сигарой или папиросой. В кабинете пахло только воском и еще в воздухе витал неуловимый аромат восточных благовоний, очень модных в «прогрессивных» кругах.

Над пустым, вычищенным до блеска камином висел портрет знаменитого адвоката Плевако: огромный лоб с большими залысинами, львиная грива, бородка. В его глазах, написанных маслом, нет ни доброты, ни злобы — только острый ум, только решимость, только воля.

— Да, Федор, задал ты нам задачу, — вздохнул Набоков вместо приветствия.

Он сел за стол и положил локоть на сукно — на светлое пятно, где обычно много лет лежит рука пишущего. На столе — чернильница с крышкой, украшенной самоцветами — яшмой и малахитом, стопка чистых листов бумаги, пресс-папье. Владимир Дмитриевич во всем такой: порядок и только порядок.

Я остановился, окинул взглядом кабинет, потом прошел к креслу, стоящему метрах в трех от стола. Сел, устало вытянул ноги и, пытаясь размять шею, повернул голову сначала вправо, потом влево.

Набоков одет по-домашнему — на нем шикарный шелковый халат. С моего места видны его ноги под столом,и туфли на босу ногу. Он смотрел на меня сонными глазами, на лице усталость, беспокойство и в то же время облегчение.