Через пять минут я сидел в тряпицей на лодыжке. Чем уж она ее смочила — не знаю, но боль утихла почти сразу.

— Ты с Uеоргием сильно не спорь, дурака из себя не выводи — не сезон, — предупредила она, а я едва не поперхнулся молоком от ее прямоты.

Она заметила, усмехнулась. Улыбка у матушки Александры была редкая, но щедрая: лицо сразу теплело, от глаз расходились морщинки, на щеках появлялись глубокие ямочки.

— Ты не смотри, что я баба, — сказала она. — Я жизнь со всяких сторон повидала. Даже однажды городовому в ухо съездила, — она сжала кулак и я невольно посочувствовал тому городовому.

Говорила все это жена Гапона вроде бы не всерьез, но я почему-то поверил.

— Георгий мой — человек умный, да больно уж часто в облаках летает. Я все приземляю его, но не всегда получается, — она сказала это серьезно, но без осуждения — так говорят люди, которые любят давно и сильно, но признаться в этом могут только по большим праздникам.

— Все вы, революционеры такие… — вдруг сменила тему. — Идеи у вас великие, а штаны драные. Хорошо, хоть я рядом, постираю, зашью, накормлю… Вы, мужики, без бабы давно бы по миру пошли.

Я не нашелся, что ответить. Она восприняла мое молчание как знак согласия и ушла на кухню, оставив после себя запах пирогов и полыни.

Я наблюдал за ними. Не впрямую, просто в одном доме не скроешься. Видел, как матушка Александра украдкой гладит Гапона по голове, когда думает, что никого рядом нет. С какой любовью штопает его старую рясу.

Супруги часто спорили о вере. Матушка Александра была набожной, но без показухи. Молилась по-деревенски просто: истово перекрестится трижды, постоит пару минут у иконы, шепча молитву — и все.

— Долгие молитвы — они от лени, — сказала она однажды, заметив, что я за нею наблюдаю. — А от сердца всего несколько слов и надо: «Господи, помилуй, спаси и сохрани». Все остальное — суета.

— Не боитесь за мужа? — спросил ее как-то. — Все-таки с опасными людьми дела имеет?

Она в этот момент месила тесто, руки ее — в муке по локоть — двигались уверенно, сильно.

— Боюсь, — ответила она просто. — Я ж не каменная. Но если бояться за каждого дурака, который за правду рубаху на груди рвет, ни одной бабы бы на свете не осталось. Все перемёрли бы от страха. А так — не боюсь и живу. И его жить заставляю. И в Бога верить. Пусть так — по своему, но верит же?

Она помолчала немного и добавила:

— У меня дед с Дона, казак. Он всегда говорил: «Бог не без милости, а казак не без счастья». Может, и пронесет. А не пронесет… — она вытерла локтем слезу, замарав щеку мукой, — я ему тогда… на том свете… чистое полотенце в дорогу дам.

Она держала мужа, что говорится, в узде. Но узда была мягкой. К пятнице я уже сам незаметно стал звать ее про себя «матушка».

Мать Александра, не смотря на внешнюю строгость, была доброй женщиной. Ее доброты хватало не только на меня, но и на нищих, которым она раз в день накрывала большой стол во дворе. Я помогал, приносил тяжелые кастрюли и чугунки, нарезал хлеб, иногда разливал в плошки похлебку.

— Благодарствую, добрый человек, — эту фразу слышал за неделю много раз.

Уже знал многих по имени, кого по имени-отчеству, а кто-то ограничивался прозвищем, как, например, Слива. Это был обычный, ничем не примечательный, ничем не примечательный, обычный человечек. Жизнь его потрепала, но он не опустился, за одеждой следил, горькую не пил. Мужичок был опрятным, хотя и запущенным. Часто видел его с иглой, штопающим очередную дыру на рубахе. В основном побирался, но часто пропадал, нанимаясь на поденную работу.

— Да что там за работа? — вздыхал он, когда случалось перекинуться словом. — Дров кому наколоть, али поклажу донести. Бывает еще надо печь какой хозяйке прочистить.

— Слива, а хочешь заработать? — как-то спросил его.

— Да кто ж не хочет, барин? — Слива горестно вздохнул. — Уж и забыл, когда грошик какой в кармане звенел. Раньше я у портного работал, так тот что удумал, чтобы мне жалованье не платить, сказал. Что я у него три рубля украл. Я утек, теперь вот вроде и не прячусь сильно, а в нормальное место не возьмут. Как-то в трактир устроился, половым. Так этот ирод меня там увидел, как давай орать, мол, держите вора, так я снова и утек. Так и мыкаюсь.

— В Рождествено надо сходить, в господский дом. Там Анисим, приказчик — найдешь его, — я сунул руку за пазуху, достал сложенный вчетверо лист бумаги. — Передашь записку. Он даст денег.

— Сделаю, барин, — ответил Слива.

Он тут же отправился в путь. До Рождествено два часа ехать, пешком мужичок в вечеру доберется.

Нога почти перестала болеть, я уже и забыл о травме. Но о душе того же сказать не мог. Как там Настя? Извелась вся, переживая обо мне — я в этом не сомневался. Я тоже извелся, не мог отделаться от чувства, что Насте угрожает опасность. На похоронах деда не был, корил себя за это тоже, хотя — что толку?

Больше всего угнетала вынужденная бездеятельность и неизвестность. Бокий с Камо больше не появлялись, как в воду канули.

Отправив мужичка с письмом к Анисиму, я с нетерпением ждал его возвращения. Думал, что придет завтра к вечеру, но Слива появился в тот же день, в аккурат к ужину. Его привез Анисим.

Коляска приказчика едва остановилась у дверей, как он тут же соскочил с нее и вбежал в дом.

— Федор! — выдохнул он. — Настя пропала!

Анисим стоял передо мной бледный, растрепанный, с глазами загнанного зверя. Дышал тяжело, будто от Рождествено бежал бегом, а не ехал на коляске. На лбу крупные капли пота, рукав в темных разводах — видимо, утирал грязное лицо. Я его никогда раньше не видел таким. Приказчик моего покойного деда всегда отличался аккуратностью. Право, привычнее было видеть его в белоснежной рубашке и в белых перчатках, чем таким вот — измотанным, запыленным.

— Говори, — потребовал я. — Рассказывай все, с самого начала.

Он перевел дух, но когда начал говорить, его голос все равно ломался.

— Когда Ивана Васильевича похоронили, Настя сама не своя ходила. И за тебя сильно переживала. Сядет у окна и молча сидит весь день. Мы с Глафирой Сергеевной что только не делали, но Настеньку будто погасил кто. А вчера она мне говорит, мол, пойду в больницу. Хоть делом буду занята, отвлекусь. Я ее до нашей больницы в Рождествено проводил, строго настрого наказал, что встречу вечером. А когда пришел за ней, мне сказали, что Настя уже ушла. Я ругаться начал, что отпустили, а мне что в ответ? Мол, вольный человек, куда хочет, туда идет. Мол, нет такого закона, против воли удерживать. Да и выбежала она быстро, и сразу в пролетку заскочила. Я сторожа пытал, тот сказал, что обычный извозчик, каких у каждого вокзала или гостиницы тьма стоит.

— Анисим, да Бог с ним, с извозчиком! — я едва сдерживался, чтобы не закричать на приказчика. — Не тяни, говори, почему ушла, не дождалась тебя?

Анисим хотел что-то сказать, но из горла вырвался только сухой хрип. Матушка Александра тут же налила в кружку воды и подала ему. Анисим пил жадно, крупными глотками. Но руки его тряслись и он то и дело плескал на бороду, на рубаху.

Наконец, утолив жажду, он отдал кружку хозяйке дома и поклонился:

— Благодарствую, — потом снова повернулся ко мне, продолжив рассказ:

— Записку Анастасии Никифоровне передали, якобы от вас. Так-то вот выманили, значит, и увезли. А куда — неведомо. Но это я потом понял, когда письмо получил. А сразу-то домой побег, думал, может, разошлись где по дороге. От больницы до поместья-то рукой подать. Но в поместье Насти не было. А потом письмо передали, для тебя, Феденька. Ну ты уж прости, я взял на себя смелость, прочел. Вот тогда все и стало понятно, — и он протянул мне белый конверт.

Я почти вырвал его из рук приказчика, достал письмо, развернул сложенный вчетверо лист и быстро пробежал глазами.

— Ты вслух читай, Федор, — попросил Гапон.

Я прочел:

— «Глубокоуважаемый Федор Владимирович, имею честь сообщить вам, что ваша обожаемая супруга временно гостит в надежном месте. Ей ничего не угрожает. Пока… — слово „пока“ подчеркнуто двумя линиями. — Однако дальнейшее благополучие вашей дражайшей супруги зависит от вашего благоразумия. Предлагаю вам встретиться немедля, сегодня в трактире на Сенной улице. К вам подойдет мой доверенный человек и передаст дальнейшие инструкции».