Вошел Камо и один из его «джигитов». Грузин уже снял жандармскую форму и теперь был одет как обычный рабочий — рубаха на выпуск, подпоясанная тонким кавказским ремешком, штаны, заправленные в обычные юфтевые сапоги, на голове картуз. В руках он держал небольшую, литра на три, бутыль с вином.

— Брат с Кутаиси привез, — зачем-то пояснил он, водружая бутыль на стол.

Камо отыскал в буфете стаканы, вышел и скоро вернулся с чистыми. Грузин тем временем порезал хлеб, сыр, уложил все на тарелку и поставил в центре стола. Разлил вино по стаканам.

— Сам-то садись, поешь, — предложил Бокий.

— Я с Серго, во дворе перекушу, заодно присмотрю там, — ответил Камо и вышел, махнув рукой грузину.

Мы остались с Глебом вдвоём.

Я молча жевал хлеб с сыром. В желудке урчало. Как говорится, война войной, а обед по расписанию. Но, не смотря на то, что сегодня не ел толком, аппетита не было.

Как выйти из сложившейся ситуации, я не знал.

Отклонения от того, что я помню по своей прошлой жизни, в истории этого мира существенные.

Если при реальном покушении на Плеве эсер Сазонов,бросивший бомбу в карету министра,не скрывался и его тут же арестовали. Он даже произнес пламенную речь в суде, причем присяжные заседатели не проголосовали за смертную казнь и ему присудили каторгу — пожизненно.Но сейчас ситуация складывалась другая. Никто не взял на себя ответственность за теракт. И у нового министра внутренних дел возникла проблема. Ему надо во что бы то не стало выслужиться, показать, что он работает. Доказать, что в ссылку в Гродно его отправили напрасно. И единственная ниточка, которая вела к этому преступлению — это я. Мой разговор с эсером, присутствие при взрыве и таинственное похищение — считай, побег. Я уверен, разбираться в причинах никто не будет, убийство Плеве и его адъютанта с секретарем повесят на меня.

— Давай откровенно? — Бокий пододвинул ко мне стакан с вином. Я взял, пригубил — терпкое, но легкое.

— Хорошее вино, — я не ответил на его вопрос, но Бокий все равно начал говорить:

— Видишь ли, Федор, ты попал в неприятное положение. Иногда бывает так, что человек оказался в ненужное время в ненужном месте. Дело в том, что эсеры готовили пропагандистскую акцию. Они должны были отомстить министру внутренних дел Плеве за организацию еврейских погромов в Кишинёве, в Одессе… да по всему югу России. Планировалось не только бросить бомбу, но и разбросать листовки, и произнести речи. Но что-то пошло не так. Я не знаю. Однако теперь ситуация такая, какая есть. И выбор у тебя, Федор, небольшой: либо ты с нами, либо сам идешь сдаваться охранке.

— Не удивил. Все это понятно, — я пожал плечами. — Но у меня встречный вопрос: что ты хочешь найти там, где погибли немцы?

— Я не люблю говорить красивые слова, но по-другому здесь не скажешь, — Бокий нахмурился. — Знания. Я хочу найти знания. И силу. Ты же видишь, как живет народ?

— Сейчас многие озаботились счастием народным, — я хмыкнул. — Муж моей тетки Владимир Набоков, тот тоже ночей не спит, все о народе думает.

— Эта тема не для сарказма, — лицо Бокия вмиг стало похоже на ледяную маску.

— Хорошо, скажу без сарказма. Вы боретесь за правое дело. И у вас получится. Впереди три революции и долгая гражданская война. Но вы победите. И государство, которое построите на обломках Российской Империи будет действительно справедливым. Вопрос сейчас не в том. Вопрос такой: что тебе известно о поездке Рихтгофена и Миллера, чего не знаю я?

— Я отвечу прямо, но — насколько сам знаю.Дело в том, что некоторые круги в Германии — то же общество Вриль, к примеру — мечтают добраться до древних знаний. Как они считают, эти знания дадут невероятное могущество. А в нашем деле мы готовы молиться хоть богу, хоть черту лысому… — он помолчал, отхлебнул вина. — Знания, которые попадут в грязные руки, приведут к большему порабощению человека.

— Человек должен вернуться к своей сущности, стать тем, чем он является на самом деле. Не уверен за точность цитаты, но кажется, так писал Маркс? — неожиданно, но моя реплика зажгла в глазах Бокия огонь.

— Да, Федор, в этом и есть суть нашей работы! — горячо заговорил он. — Не в борьбе за восьмичасовой рабочий день, не в улучшении жизни народов. Главная цель — это ликвидация отчуждения человека от результатов его труда!

Я не стал поддерживать эту тему, свернул беседу.

— Утром будем думать, что делать дальше. И мне обязательно надо узнать новости из Рождествено, — я зевнул.

— Там можно прилечь, — Бокий кивнул на дверь слева от меня. — День действительно был долгий.

Я прошел в комнату, лег на диван, не раздеваясь, закинул руку под голову и закрыл глаза. Который час не знаю, хотел достать брегет, посмотреть, но заснул сразу, только подумав об этом.

Снилась зима, снег, тайга. Сани.Я бы совсем мальчишка, тот самый Федька, который сидел под деревом, прижимая к себе Волчка. Волчок тоже рядом, но, в отличии от меня, он здоровый, матерый волк.

На месте возницы человек в балахоне, точно таком, какие были на Рихтгофене и Миллере во время проведения ритуала на Потеряевском руднике. Возница оборачивается, и я действительно вижу под капюшоном лицо Рихтгофена. Он скалится, кожа начинает сползать, открывая другое лицо. Теперь передо мной Миллер. Он спрыгивает с саней, идет вглубь леса, не оставляя следов — снег под ним не проваливается. Рукавишников тоже спрыгивает с саней и бежит за немцем, стараясь догнать, но, не смотря на разную скорость, расстояние между ними не уменьшается. Следов на снегу мой дед тоже не оставляет.

— Дед! Стой! Нельзя туда! — кричу я во сне и тоже хочу спрыгнуть на снег.

Но Волчок вцепился в одежду и тянет меня назад, в сани. Я пытаюсь оттолкнуть его, он опрокидывает меня на солому, устилающую дно саней,и ставит лапу на грудь. Другой лапой бьет меня по лицу, ощутимо. Волкособ рычит, но сквозь рык слышу слова:

— Федор-ррр… Федор…

Среагировал быстро. Махнул рукой, ухватил чье-то запястье и вывернул. Сел на диване. И только потом открыл глаза.

— Фёдор Владимирович, побойтесь Бога! Руку, руку сломаете, — услышал я голос, ставший за эти годы почти родным.

— Анисим⁈ — сон слетел мгновенно. — Что с дедом? Иван Васильевич жив?

Анисим сморщился, по щекам побежали слезы, сквозь сжатые губы вырвались рыдания.

— Федя… да как теперь? Как мы без благодетеля нашего? — и он заплакал навзрыд.

Я услышал его слова, но не сразу понял, о чем именно он говорит. А потом будто кто стукнул в сердце — сильно, кулаком. Боль была быстрой, но такой острой, что на какой-то миг перестал дышать…

— Анисим, выйди, — попросил я, будто со стороны отметив, что голос стал будто чужим — глухим, низким. — Мне надо побыть одному.

Приказчик, не прекращая всхлипывать, вышел в соседнюю комнату. Я прижал ладони к лицу, по щекам потекли слезы. Иван Васильевич Рукавишников — чужой по сути человек здесь, в этом времени, стал мне родным. И тут же прошила мысль: «Настя»…

Я вытер слезы, встал и быстро вышел из комнаты.

Анисим рыдал, прислонившись лбом к стене.

— Ну хватит, хватит, — я обнял его, похлопал по спине, понимая, что сейчас любые слова будут лишними.

— Иван Васильевич в себя пришел… — зашептал он. — Бадмаев даже ничего не успел сделать,да и не надо было ничего делать. Сам глаза открыл и про тебя спрашивает, мол, где Федя? А я стою и не знаю, что ответить. Думаю, скажу — а ему хуже станет.Сказал. Не смог скрыть. Думал, ругаться будет, всегда ругается наш Иван Васильевич… — Анисим снова всхлипнул и поправился:

— … ругался.Ноне стал. Помолчал, нахмурился правда, но ничего не сказал — сразу-то. Только всех из комнаты попросил выйти, а сам велел бумагу дать и карандаш. Письмо написал, — Анисим сунул руку в карман и вытащил запечатанный конверт.

Я взял, но не спешил открывать.

— Дальше что было? — спросил приказчика.

— А дальше еще несколько писем написал, велел тут же доставить, — ответил Анисим. — Иван Васильевич прилег, уснул. Так спокойно спал, так ровно дышал. Ну я оставил с ним Глафиру Сергеевну… И Настя там же была, а сам отправился поручения выполнять. Лично доставил по адресам.Вернулся в Рождествено, а там уже Васька, чтоб его разорвало, прости Господи… Еще Ивана Васильевича земле не предали, а он уже наследство делит, — заикаясь от рыданий, сообщил Анисим. — Елена Ивановна у постели отца сидит, едва живая от горя, а этот… совсем стыд потерял. А Иван Васильевич преставился, как я с письмами уехал. Во сне. Не сразу даже поняли, что отошел… — его плечи снова мелко затряслись, всхлипы стали громче.