С собой саквояж среднего размера, в нем небольшой запас еды, патроны, и по мелочи все, что могло пригодиться в дороге: немного медикаментов, бинты, смотанную на катушку леску с крючком и поплавком, и небольшую мордушку — Зверев настоял, сказал, мало ли что. И карабин под ногами, в чехле. Рядом патронташ в подсумнике. Остальное снаряжение возьму в Чарышской у казаков, или в Потеряевке, зря я что ли там склады забил под завязку?

Дорога шла по лесу, могучие сосны шумели на ветру, потом начали гудеть, как это бывает перед дождем.

— Дождь будет, — обернулся извозчик. — Слышите, господин Рукавишников? Лес гудит.

— А ты откуда знаешь, как меня зовут? — удивился я.

— Да как же можно жить в Барнауле и не знать всех, кто в городе живет? Понятно, оно была б какая Москва… Или Питербурх, к слову, там-то не то что всех знать, самому бы не заблудиться, — рассудительно заметил извозчик. — А нам, извозчикам, хороших заказчиков, да на дальние расстояния, тех сам Бог велел помнить не только по фамилии, но и по батюшке.

Он обернулся, весело сверкнул глазами и, после того, как не заметил узнавания на моем лице, сам сказал:

— Не помните меня? А я с вами в самой Потеряевке был. Вы тогда совсем мальцом были, Федор Владимирович. С дедом ехали на рудник, инспектировать.

Я нахмурился, но им этого смешливого человека так и не вспомнил.

— И-ех! А как дед ваш лисапетку мне подарил, тоже не помните? — и он расхохотался. — Да Митроха я!

Тут пришло время мне удивляться. Из лопоухого тощего парнишки Митрофан превратился в мордастого, плечистого, мощного мужика. Уши по-прежнему торчали в разные стороны, но на фоне заматеревшего лица и сытых щек они уже не казались такими большими. И волос, без постоянной шахтной пыли, теперь казался совсем светлым.

— Вы уж не серчайте, вот еду, а вы, Федор Владимирович, такой важный господин стали. Даже и не знал, с какой стороны к вам подъехать, как разговор начать, — обрадовавшись возможности поговорить, не затыкался Митроха. — А ведь самое верное что? — он важно поднял руку с вытянутым указательным пальцем и сам же ответил на свой вопрос:

— Самое верное, это когда не знаешь, с чего начать разговор, начни с погоды!

И расхохотался.

— Как дядька твой, Игнат, поживает? — поинтересовался я.

— Да что ему сделается? Жив, здоров, не бедствует, — начал с формального ответа Митрофан, но я видел, что его просто распирает от новостей. — Он у нас теперь богатей! Лавки по селам держит, старателям товары возит, тут взял подряд, рудники да заводы продуктами снабжает, в деревнях закупает, да перепродает. Большой человек стал!

— Интересно! И как ему удалось так высоко подняться? — я спросил искренне, признаться, был несколько удивлен.

— Уж вам-то грех не знать, Федор Владимирович, — так же искренне удивился Митроха. — Это же дядька Игнат тот самородок, что с лошадиную голову был, нашел! А дед ваш, Иван Васильевич, ему от щедроты своей заплатил полную цену за него.

Я вдруг подумал, что видел тот самородок, держал в руках, сам же передал его Бокию и Камо, но только сейчас вспомнил, что самородок не был похож на естественный. Такое чувство, будто кто от статуи коня отколол часть. Сам же усмехнулся этому предположению: от золотой статуи? Ну-ну. А не в другом ли тут дело?

И я погладил плоскую стеклянную склянку в кармане пиджака. Хотя… если бы в дело пошла золотая зараза, от которой меня избавил Бадмаев, то лошадь, скорее всего, превратилась бы в пыль, как это случилось с сестрой того горного инженера из Томска.

Ладно, самородок все равно лежит в сейфе у Питерского богатея и пойдет, скорее всего, на нужды революции. Но — это уже не мое дело.

— А ты чего извозом занялся, если дядька так забогател? — задал резонный вопрос.

— Так то ж дядька, не я, — растерялся Митроха. — Он итак мне помог. Дом в Барнауле купил, коляску вон прямо новую взял, для работы, и лошадей купил мне — двух. Лошади хорошие — жеребца купил и кобылу. Так у меня в конюшне уже четыре стоят и пятый жеребенок подрастает. Тут покумекал, и что решил, скоро совсем извоз брошу, лошадей буду разводить, — поделился он планами, но тут же замялся.

— Говори, чего уж, — подбодрил его.

— Федор Владимирович, — начал он, но я перебил:

— Давай без отчества, все-таки давние знакомцы. Федькой вроде как не по чину будет, а вот Федором в самый раз.

— Федор, я тут остановлю, приспичило, мочи нет, — скривившись, попросил он.

Я рассмеялся.

— И давно терпишь?

— Да с самого почитай городу, — и Митрофан, соскочив с коляски, понесся в лес, до ближайших зарослей.

Я откинулся на спинку сиденья, почему-то загрустив. Вон ведь как бывает, а я и не знал даже, кто ему тот самородок нашел. Почему-то предположил, что он давно у Рукавишникова. А сколько еще секретов осталось после моего деда?..

— Федька! Федечка!!! Федор Владимирович!!! — истошно вопя, выбежал из зарослей Митрофан.

Я спрыгнул с коляски в пыль наезженной дороги и схватил Митроху, чтобы тот не пробежал мимо. Лицо его было перекошено от ужаса, глаза, казалось, вылезут из орбит, рот открыт в беззвучном крике.

Митрофан поднял руку, в кулаке было что-то зажато.

— Рука мертвеца, — прошептал он побелевшими губами. — Быть беде…

Я спрыгнул с коляски, подбежал к своему давнему знакомцу, перехватил его трясущуюся руку. Кулак был сжат намертво, так, что тело гриба смялось в кашу, а синие отростки с окончаниями, очень похожими на ногти, болтались на весу.

— Ты пальцы-то разожми, слышишь, Митроха? Это обычный гриб, ядовитый, — уговаривал его. — Да, жуткий на вид, даже мерзкий, но — не страшный.

Он послушно разжал пальцы. Гриб мокро шлепнулся на дорогу. Вернулся к коляске, взял флягу с водой и повернулся к извозчику.

— Давай, полью, смоешь эту гадость с руки, — предложил ему.

Но Митрофан, кажется, не понимал, что ему говорят. Я подошел ближе, взял его руку за запястье, полил воды, смывая синие ошметки с его ладони. Он не реагировал. Тогда я сделал глоток из фляжки и брызнул ему в лицо. Митроха вздрогнул, приходя в себя.

— Федор, что это за бесовские шутки? — спросил он.

— Вода. В чувство тебя привел, — ответил ему.

— Да я не о том, я об этом вот, — и он пнул гриб, откидывая его подальше.

— Гриб. Ксилярия, ответил я, равнодушно пожав плечами.

Суеверия никто не отменял. Все непонятное людьми простыми, даже примитивными, трактуется согласно внешнему виду: страшное — к дурному, красивое — к хорошему.

Если бы всё в жизни было так просто: увидел радугу — все, по гроб жизни счастье гарантировано, рассыпал соль — поругался и забыл об этом. К сожалению, на судьбу человека — любого — влияют немного другие законы. Космические, что ли?..

Дальше ехали молча. Вся Митрохина говорливость после страшной лесной находки пропала. До станицы Чарышской доехали в полной тишине, и только когда показались первые дома, Митроха повернулся и тихо произнес:

— Как же я теперь назад-то поеду-та? Один-та? — и всхлипнул.

— Ты в церковь зайди, у батюшки благословения попроси. Да, и иконку возьми, в дорогу, как оберег, — посоветовал ему.

— А у меня есть, — торопливо сказал Митроха и залез пальцами за воротник рубахи, вытянув наружу образок на веревочке.

— Ну вот, видишь, значит, тебе нечего бояться, — ободряюще сказал я.

А что еще я мог сказать? Что здоровенный мужик перепугался обычного грибочка? Страхи — они в голове, и когда не хватает образования и мозгов, свободное место занимает фантазия. Не всегда здоровая.

Время, казалось, остановилось в станице Чарышской. Те же дома, те же веселые палисадники под окнами и огороды, протянувшиеся до самого леса. Так же смеются бабы с ведрами, сплетничая у колодцев. Так же, как в мой прошлый приезд, идет джигитовка у молодых казаков — под окрики старых наставников.

Атаман тоже не изменился. Такой же большой, громкий и смешливый.