— Ты не переживай, Анисим. Я на Настю доходный дом в Санкт-Петербурге переписал. Да и по закону ты опекун, имеешь право деньгами распоряжаться. На улице не останешься, — успокоил его.

— Да я и так не останусь. Иван Васильевич платил мне щедро, а тратить-то некуда было. Скопил на старость, поди не буду сухари в воде размачивать да шамкать беззубым ртом, когда совсем дряхлым стану, — приказчик вдруг бухнулся на колени, прижался лбом к гробу и запричитал — тоненько, от того еще более горестно:

— Иван Васильевич, благодетель наш, на кого ж ты нас покинул… Сиротами нас оставил, детей твоих и сподвижников, и слуг преданных… Да как же мы одне, во тьме спотыкаючи, брести будем по этой жизни…

— Анисим, — я положил руку ему на плечо, — скорблю вместе с тобой, но мне в кабинет надо. И тебе надо со мной.

— Да-да-да, Федор Владимирович. Иду уже, — он, кряхтя, встал на ноги, низко поклонился покойнику и, шаркая ногами, пошел к дверям.

— Прощай, дед, — я тоже поклонился. — Пусть тебе там вход в Беловодье откроется, — пожелал покойнику и тоже направился к двери.

По пустой, темной лестнице поднялись в кабинет. Анисим включил верхний свет, прошел к столу, погладил рукой темное дерево.

— Больше Иван Васильевич здесь не будет делами управлять, — вздохнул он.

— Анисим, иди сюда, — я подошел к панели, скрывающей вход в потайную комнату, где находился дедов «музей». — Смотри внимательно, какие плашки на панели нажимать. Порядок простой, не запутаешься.

И я медленно, чтобы Анисим запомнил, показал ему расположение нужных фрагментов мозаики. Панель отошла в сторону. Приказчик, увидев, какие сокровища расставлены вдоль стен и на столе, занимающем почти весь центр потайной комнаты, ахнул:

— Такая красота… Даже трогать жалко.

— Вот и не трогай. Это я тебе показываю на тот случай, если что-то плохое со мной будет. Или к Настиным деньгам доступа не станет. Здесь золота столько, что хватит на всю жизнь.

Я прошел внутрь, из мешка с самородками зачерпнул горсть. Анисим метнулся назад в кабинет и вернулся с накидкой — сдернул с кресла.

— Давай помогай, — поторопил Анисима.

Вдвоем мы быстро пересыпали примерно треть содержимого из мешка.

— Неси к пруду. Только осторожно, через черный ход. Там люди ждут, отдашь им, — дал указания приказчику.

— А вы, Федор Владимирович? — спросил Анисим, с трудом взваливая узел на плечо.

— Мне здесь еще кое-какие бумаги надо забрать, — ответил ему.

Анисим вышел.

Я подошел к столу. Бумаги лежали в беспорядке, которого Рукавишников при жизни никогда не допускал. «Василий уже здесь похозяйничал», — подумал я с неприязнью.

Достал письмо, которое дед написал мне перед самой смертью, перечитал.

«Федор, в Рождествено, у меня в кабинете, в потайном ящике секретера, лежат для тебя бумаги. Прочти обязательно. Ну и написал важным людям, примут участие в твоей судьбе. Не допустят, чтобы тебя на каторгу за то, что ты не сделал, отправили».

Подошел к секретеру, нажал кнопку сбоку. Ящик выдвинулся с легким щелчком. Внутри лежал всего один лист бумаги, свернутый вчетверо. Я развернул. Еще одно письмо.

«Дорогой Федор, — было написано каллиграфическим почерком деда, — не успел тебе сообщить важные новости из Потеряевки. Дальше Анисим будет писать, под мою диктовку. Я скоро представлюсь, чувствую уже, что коснулась меня Божья думка»…

Дальше совсем по-другому, скорописью, с сокращениями и не очень грамотно. Почерк Анисима всегда был причиной раздражения для деда.

«Не успел тебе рассказать, все откладывал, не мог решить, надо ли тебе это знать? Но надо. Управляющий с отчетом по Потеряевскому руднику прислал отчет по той компании немцев, которые сгинули в шахтах. Он с инженером и горщиками обыскали то место, где одного из сыновей того казака — Ильи Черных — едва жизни не лишили. И нашли премного интересного. Предметы странные, даже бесовские, но я их в потайной комнате припрятал, там найдешь, если будет на то нужда. Спрятал за горками, на самом верху. А вот у слуги Рихтгофена отобрали все бумаги, еще до того, как полицейские приехали со следствием. Тетрадь написана шифром.Васька, сукин сын, очень этой тетрадью заинтересовался. Но я отдал тетрадь в надежные руки, человеку, который и верен нам, и любую загадку отгадает. Особенно, если она на его языке составлена. Отправил тетрадь фельдъегерской почтой в Барнаул, Звереву. С просьбой передать ее на расшифровку Фердинанду Егоровичу Зассу. Если возникнет нужда — заберешь у него лично. Больше никому в руки он те бумаги не даст. Может, в тех бумагах написано, как пройти в Беловодье. Прощай, внук. Чувствую, больше не свидимся на этом свете. А уж на том — как Бог даст»

Я вернулся в «музей», прошел вдоль стеллажа к самой стене и, пошарив рукой за сверкающими горками, нащупал холщовый мешочек. Смотреть не стал — время уже к утру, надо убираться отсюда. В любой момент может зайти кто-нибудь из домашних.

Вышел, поставил панель на место, убедившись, что она плотно закрыла вход в потайную комнату. Выключил свет и только вступил в темный коридор, как услышал топот на лестнице.

— Да здесь он, здесь, — раздался голос Василия, слишком громкий в скорбной тишине дома. — Я своими глазами видел, как свет в кабинете горел.

Я быстро метнулся назад, в кабинет. Распахнул окно и, взобравшись на подоконник, прыгнул вниз. Не слишком высоко, второй этаж. Но приземлился неудачно, подвернул ногу.

Тихо выругался. Быстро, насколько позволяла боль в ноге, прошел к деревьям. Буквально через пару минут после того, как скрылся в зарослях сирени, мимо пробежали несколько человек в штатской одежде.

Тут же, с другой стороны послышались крики жандармов:

— Прочесать сад! — командовал кто-то. — Разворачивайтесь в цепь! Не мог он далеко уйти!

Я не мог бежать. Нога пульсировала глухой, горячей болью, каждый шаг давался с трудом. Надеюсь, не перелом. Стиснув зубы, двигался дальше. Сад сейчас казался западней, а не райским уголком, как прежде.

Жандармы идут цепью. Кажется, что слышу их шаги — четкие, хозяйские. Ветки хрустят под их сапогами.

Перебежка. Еще одна. Стараюсь беречь левую ногу. Прыжок из окна кабинета был, конечно, глупостью. Можно было вернуться в потайную комнату, отсидеться до вечера.Точно говорят, что задним умом богат человек.

Добраться до берега пруда — и я спасен.

Снова нырнул в кустарник. Господи, кто додумался посадить в саду можжевельник?.. Затаился.

В просветах между ветвями вижу мундиры жандармов, тускло поблескивающие бляхи на поясах. Один из них кашлянул потом расчихался. На него кто-то шикнул. Я замер, затаил дыхание. Сердце застучало где-то в горле. Какая-то наглая букашка настырно лезла в нос, смахнул ее с лица. Задел ветку. Раздался резкий щелчок. Сломанная ветка упала на голову. Я вжался в землю.

Жандармы уже прошли. Задержались бы на минуту — услышали бы. Уже хотел проползти дальше, но заметил яркую одежду Василия Рукавишникова. Он сегодня в пронзительно-желтом сюртуке. Даже сейчас, когда умер отец, он не надел траурную одежду. Но — мне его видно хорошо.

— К пруду идите! К пруду! — кричал он жандармам. — Там подземный ход в дом!

Берег пруда совсем близко. Уже видна беседка. Жаль, дверь в потайной ход нельзя использовать, там уже ждут.

Перебежками миновал аллеи, прополз мимо оранжереи, к пруду спустился с другой стороны от беседки. Возле беседки топтались жандармы, мне их хорошо видно, но они в мою сторону не смотрят.

Лодки на воде видно не было. Манташев со своими джигитами, барышнями и шатром уже убрался с противоположного берега.

Затаиться в ивняке? Плохая идея. Если начнут прочесывать берег, найдут сразу.Я стянул с себя пиджак, запоздало пожалев, что нагреб золотых самородков в карманы. Бросил тут же, у ствола ивы. Проверил холщовый мешочек, который дед припрятал для меня в своем музее. Развязал тесемки и вытащил большой, с мою ладонь, ключ. Старинный, с завитушками и вензелями. В рукоятку вставлен камень — кроваво-красный, похожий на рубин. И еще похожий на тот камень, что я обнаружил зашитым в подкладку моей шубейки, когда только попал сюда.