Я подбежал к нему, схватил его за грудки и слегка встряхнул.

— Что случилось? — спросил его, когда он сделал паузу, чтобы набрать воздуха.

— Эта тварь меня отравляйт! — выкрикнул человечек мне в лицо. — Ви есть убирайт тварь и спасайт меня!

И показал пальцем на подушку.

Я с трудом разглядел небольшого паучка, совершенно не ядовитого. Понял бы, будь тут фаланга или каракурт, но это был обычный домашний паучок, самая обычная косиножка. Осторожно снял насекомое с подушки.

Тут же в комнату, пробухав тяжелыми ботинками по глиняному полу, вбежали два человека. По виду, что говорится, «настоящие арийцы»: блондины с холодными светлыми глазами, квадратными челюстями и подбородками, к которым обычно добавляют эпитет «волевой».

Один подхватил толстячка на руки, снял его с кровати, поставил спиной к стене и встал впереди, загородив его собой.

Второй шагнул ко мне и спросил:

— Что есть случайтся? Ви причиняйт вред профессор Шнайдер?

Я усмехнулся, показал ему паучка.

— Вашему профессору, если он боится насекомых, не стоило соваться в эти места, — сказал я.

Паук свесился с моей ладони и болтался на паутинке. Я развернулся, оставив молодчиков успокаивать своего патрона, вышел из комнаты. Вынес паука из фанзы, сдул с ладони. Увидев спешащего к строению Обручева, остановился и подождал его.

— Так понимаю, там в фанзе немецкий профессор? — усмехнулся я.

Обручев страдальчески закатил глаза. Я только хмыкнул в ответ.

— Он так на каждую муху истерику устраивает? — спросил тихо.

— Хуже, — нахмурился Обручев. — Но сейчас сам все увидишь. С ним четверо: двое сильно уж на солдат смахивают, двое вроде как на подхвате, что-то вроде учеников, помощников, носятся с ученым, как с писаной торбой, — он кивнул в сторону одного из строений. — Там остановились. Уж и не знаю, как от них отвязаться. Но, что я тебя на пороге держу? Уже распорядился, сейчас обед будет, — и он указал в сторону летней кухни, где над крышей уже вился дымок, а внутри слышались звон посуды и возгласы на китайском. Люди о чем-то спорили, насколько это можно было понять по мяукающим звукам.

— Там еще веселее, — Обручев махнул в сторону кухни. — Переводчик и повар. Один знает пекинский диалект китайского, а другой — кантонский. Абсолютно не понимают друг друга, что, впрочем, не мешает им ругаться.

Мы прошли в фанзу, расселись возле столика. Профессор уже успокоился и, отправив «помощников» прочь, присоединился к нам.

Вошел китаец, поклонился и поставил на стол блюдо с боурсаками.

— Это что есть? Маленький колбаска? — тут же обрадовался немец.

— Нет, это… — я задумался, подбирая слово, — это хлеб.

— А на чем его жарят? — тут же поинтересовался профессор.

— На бараньем жире. Кстати, это лучший вид хлеба, — ответил ему Обручев.

Вошел второй китаец, поставив на стол блюдо с жареным мясом. Ложек или вилок на столе не наблюдалось.

— Какой отсталый дикость — брать еда рука, — возмутился немец и достал из кармана столовый прибор — нож, вилку и ложку, завернутые в чистую белую салфетку. — Это есть свинья?

— Нет, это есть баран, — передразнил его Обручев.

— Опьять баран⁈ — возмутился немец. — Я хочу есть свинья! Большой, сочный шницель! Я хочу колбаска из свинья! Я надоел баран! Везде баран!

Владимир Афонасьевич закатил глаза и молча взял с блюда кусок мяса. Я тоже отдал должное обеду. Руки помыли в миске, которую все так же, с поклоном, принес китаец.

— А где ваши люди? — спросил Обручева.

— Да кто где. Одних отправил провизией закупиться, другие вон для этого переводчика ищут, — он кивнул в сторону Шнайдера.

— О, т-та! Мой слуга знайт амбань, другой слуга знайт пекин диалект. Друг дрга плёхо понимайт, дого к-каварить, ничего не понимайт, — сказал профессор с набитым ртом.

Баран — не баран, а покушать немец любил.

— Ладно, Федор, у меня дела, — Обручев встал. — Надо дойти до консульства, обещался к консулу заглянуть. Наш консул — Николай Иванович Боков — обещал всячески содействовать в экспедиции.

Он посмотрел на меня и, вдруг спохватившись, подошел к одной из ниш и отодвинул занавеску. Я увидел там несколько саквояжей. Открыв один из них, Обручев долго там рылся и, наконец, повернулся к нам. В руках он держал сверток, обернутый в серую бумагу.

— Держи, это тебе Засс передал, — он отдал мне «подарок» Фердинанда Егоровича.

Я обратил внимание, как сразу подобрался немец.

— Я есть выдт-тить по делам, — пробормотал он и, едва не опрокинув стол, прытко вскочил на ноги.

Обручев вышел вслед за немцем, а я, оставшись один, развернул бумаги.

Почерк у Засса был четким, понятным и перевод старинного документа, который, кстати, лежал тут же, читался легко. Но вот то, что я прочел, просто повергло в шок. Перед глазами встала картина: пентаграмма на каменном полу в старой выработке, распятый казак и двое в масонских балахонах. Зря они тогда сына Черных схватили, никаких «ворот» открыть у Миллера и Рихтгофена бы не получилось. Не в этом месте и не та жертва.

«Ключик, ключик, где замочек?», — не к добру вспомнился Джалама. Замочек там, где мыс дедом и Митрохой стояли у входа в «храм», а вот ключик… Ключиком, согласно переводу Фердинанда Егоровича, была кровь — и не абы чья, а «дочери своего отца». Поняв, о чем эти слова, я похолодел. Смял лист с переводом и бросил в жаровню. Туда же полетел старинный манускрипт.

Выбежал из фанзы, краем глаза отметив, что профессор спешит к фанзе в сопровождении двух своих молодчиков. Я подбежал к своему жеребцу, быстро оседлал его. Уже вскочил на коня, как из фанзы донесся крик:

— Найн!!! Найн, найн, найн!

Когда Шнайдер выбежал из фанзы, он держал в руках обгоревший древний документ, бумага уже прогорела по центру, болталась в его руке черными, сожжёнными лохмотьями.

Профессор что-то прогавкал на немецком — видимо, сказал «фас» своим «доберманам» — и его подручные кинулись к сараям. Я не стал дожидаться, пока они оседлают лошадей и пустятся в погоню, пришпорил своего жеребца.

Одинокую фигурку в оранжевом одеянии я заметил уже когда выехал из Чугучака. Рефлекторно натянул поводья, жеребец обиженно заржал, встал на дыбы. Не удержавшись в седле, кубарем скатился в степную пыль, на секунду от удара вышибло дух. Вскочил на ноги, оглянулся. Вдалеке были видны два всадника. Достал пистолет, мельком подумав, что догнать коня не успею.

Джалама был спокоен, он сидел перед развязанным узелком, на котором стояла пустая чаша для подаяний. Он улыбался одними губами, взгляд его был, как всегда, непроницаемым, выражение лица — бесстрастным.

— Пойдем, — монах встал, поманил меня за собой.

За его спиной мерцала короткими всплохами «линза».

Он ступил туда. Я, даже не думая, вошел следом.

Вроде бы всего один шаг, но он мне показался длинным, как жизнь. Мир не схлопнулся, не взорвался, не распался на атомы. Я, кстати, тоже. Просто показалось, что мир вывернулся наизнанку — степь и небо поменялись местами, растянулись, наплевав на перспективу. Как будто кто-то взял мокрую ткань, выжал её как следует, и растянул за углы.

На миг я перестал чувствовать тело, стал звуком, но — всего на миг. Потом жар, потом обжигающий холод, и… я снова на твердой земле, рядом ушлый монах. Джалама смотрел на меня все так же бесстрастно. Мелькнула мысль, что это не бесстрастность, это — равнодушие.

Ноги перестали держать, я рухнул на колени. Пальцы по-прежнему сжимали пистолет, но оружие стало ледяным, почти примерзло к коже. Я поднял голову. Джалfма сидел, поджав ноги калачиком.

— Когда проходишь через ворота тех, кто был до нас, нельзя стразу стоять на ногах. Надо, чтобы из мир тебя принял, — и он, достав из складок оранжевого одеяния маленькую глиняную бутылочку, выдернул из горлышка пробку и протянул мне. — Только один глоток, больше нельзя. Сделаешь два — уйдешь далеко вперед. Сделаешь три глотка, тебя больше не найдут люди. И сам себя не найдешь. На дороге много таких, которые и здесь, и не здесь.