Когда я вошел в фойе, сразу увидел секретаря за небольшим столиком. Он склонился над бумагами и что-то быстро строчил, то и дело макая перо в чернила.У дверей за большим письменным столом сидел адъютант Плеве — полковник Новицкий. Кроме него здесь же находились два жандарма, они отвернулись к окну и о чем-то тихо шептались, глядя во двор.

Фельдъегерь препирался с жандармским полковником, который не хотел пускать его к министру.

— Передайте документы мне, на мою личную подпись, — требовал полковник.

— Никак нет, велено передать лично в руки господину Плеве. Из канцелярии Государя Императора, — возражал фельдъегерь.

— Почему мне ничего не телефонировали? И кто вас направил? Почему я вас не знаю? — полковник явно закипал. — Оставьте пакет здесь, под мою подпись. А я сейчас телефонирую дворцовому коменданту.

Не знаю, чем бы закончилось это препирательство, но дверь кабинета распахнулась и на пороге появился сам Плеве. За его спиной, в кабинете, я увидел Рукавишникова. Заметив меня, дед привстал со своего места и попросил:

— Федор, я в пролетке бумаги оставил, сбегай за ними?

Я кивнул, встал и пошел на выход. Уже открыл дверь, но меня будто кто дернул за одежду или окликнул: сам не знаю, почему, я оглянулся.

Дальше все было как в плохом боевике: фельдъегерь бросил саквояж на пол — резко, с силой; Плеве отшатнулся; жандармский полковник кинулся к фельдъегерю; взрыв, грохот, огонь…

Меня выбросило за дверь взрывной волной.

Я опрокинулся, пересчитав ступени спиной…

Надо мной, как в замедленной съемке, пролетали горящие бревна, куски черепицы, кирпичи, обломки мебели, тряпки…

Рухнул второй этаж…

Упал балкон…

Со двора и из дверей боковых пристроек бежали люди. Я видел перекошенные в крике лица. Но не слышал ни звука.

Сел, зажав уши руками.

Иглой прошил страх:

— Дед! — закричал я, вскакивая.

Мир перед глазами поплыл, завертелся, к горлу подкатила тошнота. Вяло подумал: хорошо, что не поел.

Во двор тем временем набивались зеваки. Какой-то мещанин закричал:

— Убивец! Держите его! Я видел, как с теми, которые с бонбой, шел!

Я снова слышу? Контузия не сильная. Потряс головой, заткнул нос. Мир снова качнулся и встал на место.

Рванулся меж горящих бревен внутрь, в развороченную взрывом приемную. Сам не помню, как просочился меж завалов. Пол, к счастью, был цел. От Плеве, фельдъегеря и, кажется, от жандармского полковника остались только кровавые клочья. Тут же под бревнами угадывались трупы двух «жандармов», сопровождавших террориста-смертника.

Деда увидел, только когда — да простит меня Бог — перепрыгнул через кровавые останки в кабинет. Рукавишников лежал неподалеку от входа, ни крови на нем, ни следа от недавнего взрыва. Небольшая ранка на голове, из которой торчал осколок стекла.

— Дед! — я рухнул возле него на колени и затряс, еще не отдавая себе отчета в том, что случилось. — Дед, да очнись же ты⁈

А со двора неслись крики:

— Убивец! Бомбист! Хватайте его, он внутрь забежал!

Слава Богу, дед жив!

Я не сразу понял это, находясь в шоковом состоянии. Но в себя пришел быстро, проверил пульс. Слабый, но есть.

Поднял старика на руки и осторожно вынес к дверям. Передал через завал, с той стороны его приняли чьи-то руки. Выбрался сам.

И тут же был сбит с ног сильным ударом. Меня повалили на землю, двое навалились сверху, какой-то обыватель, визжа от восторга, пинал по ребрам. Я раскидал людей и заорал:

— С ума посходили⁈

Плотненький мужчина. Тот самый, что кричал громче всех, подскочил ко мне и, ткнув пальцем, выкрикнул:

— Он это, он! Своими глазами видел!

Врезал кулаком, человек кулем рухнул на землю.

— А ну отошли все! — зарычал в такой ярости, что толпа невольно расступилась.

Я подошел к лежащему на земле Рукавишникову, поднял его, отнес к пролетке. Слава Богу, лошади с коновязи не сорвались. Те, что были запряжены в ландо бомбистов, неслись со двора казенной дачи, обезумев.

Моя лошадка рвалась с привязи, норовя встать на дыбы. Подошел, спокойным голосом уговаривая животное. Деда все-таки уложил в пролетку. Один пакет опрокинулся, конфеты высыпались на дно пролетки. Взял одну и кинулся к коновязи.

Перехватил уздечку, похлопал лошадь по спине, приговаривая:

— Все хорошо, тише, тише, родная…

Потом протянул руку, лошадь осторожно взяла зубами конфету. Только после этого отвязал её. Осторожно выехал со двора казенной дачи.

Вслед неслись крики:

— Стой! Куды! Держите его!!!

И тут же чей-то голос:

— Да не бомбист он!

Что-то еще кричали, но я не слушал, да и не слышал толком. Уши то и дело закладывало, будто кто вставлял пробки. В голове билась одна мысль: «Господи, только бы довезти живым»…

Благо, больница святого Георгия находилась недалеко от Аптекарского острова. Остановив лошадь у крыльца. Я взял деда на руки и понес к дверям. Мне навстречу уже бежали санитары с носилками и врач.

Я осторожно уложил деда и пошел следом за ними.

— Откуда такого привезли? Как с войны, — он держал руку Ивана Васильевича, на ходу проверяя пульс. — А сам где побывал?

Я глянул на свою одежду — кровь, грязь.

— Взрыв на Аптекарском острове, — сообщил врачу.

— Останьтесь здесь, — распорядился врач. — Вам в таком виде в палаты нельзя.

Я подошел к зеркалу. Да, ну и видок! Одежда в грязи, в крови, рукав оторван по шву, едва держится. Машинально хлопнул по карману — коробочка с часами была смята. Достал, открыл — часики тикали. Сунул коробочку обратно в карман.

В фойе спустился врач. Не тот, что принимал деда, другой.

— Господин Рукавишников? — спросил он, скорее для порядка.

Я обмер.

— Что с ним? — едва выдохнул, представив самое страшное.

— Не надо так волноваться. Все в порядке. Ну… насколько может быть в порядке человек, уцелевший при таком взрыве. Отделался одной царапиной. Стекло из раны мы удалили, швы наложили. А остальное — дело времени. Контузия — вещь неприятная, но не смертельная, — сообщил доктор.

Я выдохнул.

— Нужна карета скорой помощи, — я, скорее, размышлял вслух. — До Рождествено ехать два часа, в пролетке не довезу.

— Конечно, конечно, — кивнул врач. — Я распоряжусь.

— У вас есть телефон? — я повернулся к дежурной.

— Конечно! Пойдемте, провожу в телефонную комнату, — и она, встав из-за стола, рукой поманила меня за собой.

Я позвонил в Рождествено.

— Глафира Сергеевна, приготовьте спальню Ивана Ильича. И Настю предупредите… -закончить фразу не успел, трубку у экономки отобрал Анисим.

— Федор! Что с хозяином⁈ — закричал он.

Я поморщился. В голове звенело.

— Тише, Анисим. Жив Иван Васильевич, но в бессознательном состоянии. Отправь кого-нибудь за доктором…

— Да я сейчас мигом к вам прилечу! Где вы сейчас? В каком госпитале⁈ — кричал в трубку дедов приказчик.

— Анисим, ты меня вообще слышишь? — я вздохнул. Приказчик… хотя, какой там приказчик — скорее друг моего деда, был не в себе от беспокойства.

Трубку снова забрала Глафира Сергеевна. Я вздохнул с облегчением, услышав ее спокойный голос.

— Федор Владимирович, слушаю ваши распоряжения, — четко, почти по-военному, проговорила она.

— Ивана Васильевича сейчас привезут на карете красного креста. Подготовьте все. Отправьте за нашим семейным врачом, — распорядился я. — И… Глафира Сергеевна, Анисиму капель успокоительных накапайте… или соли нюхательной дайте. Надо, чтобы к нашему приезду он успокоился.

— Все будет сделано, — ответила Глафира Сергеевна. — Не извольте беспокоиться, Анисима я быстро приведу в чувство.

Прежде чем положить трубку, я услышал резкий звук, похожий на звук пощечины, после которого причитания Анисима стихли.

Послышался топот в коридоре. Я выбежал из телефонной комнаты. Двое санитаров несли носилки, на которых лежал Рукавишников. Я подбежал, взял его за руку.