— Держись, дед! Только не умирай, -прошептал я.

— Все будет хорошо, — попытался успокоить меня доктор.

Но я не слушал. Что можно сделать сейчас, в тысяча девятьсот третьем году? Медицина, все-таки, оставляет желать лучшего.

Я метнулся назад, в телефонную комнату,и через минуту уже кричал в трубку:

— Барышня, барышня… Соедините меня с номером… — и продиктовал номер Бадмаева.

Петр Александрович выслушал мою сбивчивую речь и ответил со своим обычным спокойствием:

— Хорошо. Я скоро буду.

Я выбежал во двор. Носилки с дедом погрузили в карету красного креста. Рядом с ним — доктор, сестра в белом платке с красным крестом.

— Я следом за вами, — сказал им, закрывая дверцы.

Дорога до Рождествено всегда казалась разной, иногда долгой, иногда быстрой — в зависимости от настроения. Сегодня же она была просто бесконечной, не смотря на скорость, с которой бежали лошади.

Когда, наконец, остановились у парадного крыльца нашего дома, я спрыгнул с пролетки и подбежал к карете.

Анисим и другие слуги были здесь же, толпились на улице, побросав дела в доме.

— Не топитесь! Макарка, Ванька, помогите, — распорядилась Глафира Сергеевна.

Двое крепких парней подхватили носилки с дедом. Рукавишников был бледен, его лицо почти такое же белое, как бинты на его голове.

— Иван Васильевич, да родной вы мой, да на кого ж вы нас покинули? — причитал Анисим.

— Анисим, не каркай! — рявкнул я почти таким же басом, какой был у деда.

— Я велела на первом этаже постелить, в гостевой спальне, — отчитывалась Глафира Сергеевна. Она семенила рядом со мной, подобрав юбки.

— Несите на второй этаж, в дедову спальню, — крикнул я слугам. — Дома и стены лечат, а придет в себя, бушевать будет, если не в своей постели окажется.

— Ваша правда, Федор Владимирович, — экономка охнула. — Я ведь и не подумала!

— Настя где? — спросил, когда уже на второй этаж поднялись.

— спит. Я не стала ее будить, ей волноваться сейчас не стоит, не в ее положении, — и Глафира Сергеевна побежала вперед, в спальню деда.

Когда Ивана Васильевича раздели и уложили в кровать, врач еще раз осмотрел его. Поднял веки, проверил, рак реагируют зрачки на свет, посчитал пульс.

— Внешне все в порядке. Остается только ждать, — сообщил он, когда мы с ним вышли в коридор.

Я проводил врача до дверей, подождал, пока карета красного креста отъедет, и хотел уже вернуться в дом, как увидел Настю. Она бежала к главному дому от флигеля.

Волосы рассыпались по плечам русой копной. Одета небрежно, блузка, юбка, и — босиком. Да что с ней делать⁈

Пошел навстречу, раскинул руки, обнял, останавливая.

— Федя, Феденька, что стряслось? — воскликнула она, подняв на меня взгляд, полный беспокойства. — Ты цел? Ты в крови весь! Федя, не молчи, что случилось⁈

— Успокойся пожалуйста, — попросил ее как можно ласковее. — Все в порядке. Со мной, по крайней мере. Деда немного зацепило. Ссадина на голове и контузия. Но врач сказал, придет в себя, там будет видно.

— Я пойду, я без пяти минут фельдшер, — заявила она, пытаясь сбросить мои руки со своих.

— Тихо, тихо, — прошептал я, прижимая жену к себе. — Все будет хорошо!

— Федор! Иван Васильевич уже старый, он может не перенести! — почти выкрикнула она.

— Может не перенести. А может и выкарабкаться. Он старик крепкий. А вот ты точно никому хорошо не сделаешь, если и дальше будешь так волноваться, — сказал строго, даже жестко, но на Настю подействовало.

Она успокоилась, выдохнула и дальше говорила уже собранно, профессионально. Задавала вопросы о состоянии Ивана Васильевича, уточнила, сколько времени он без сознания, была ли потеря крови и сколько швов наложили на рану.

Пролетка Бадмаева и полицейская кибитка подкатили к главному дому одновременно. Я пошел к крыльцу, но Настя, остановив меня, горячо зашептала:

— Федя, Федечка, не ходи!

— Настя, ты что? Я всего лишь свидетелем был, — даже опешил от ее слов.

— Федя, родной, не ходи! Сердцем чувствую, не увижу тебя долго, арестуют, — по ее щекам потекли слезы.

Не вовремя вспомнил Обручева и его сегодняшнюю примету. Но сунул руку в карман, достал уже изрядно измятую коробочку, вытащил футляр.

— Настенька, это тебе подарок. Прости, что так дарю, но там часики. Засеки время, вернусь ровно к ужину, — поцеловал ее и без всякой опаски направился к жандармам.

Бадмаев уже скрылся в доме, в его пролетке сидел молодой бурят. Увидев меня, он сложил руки на груди, соединил ладони и поклонился. Я кивнул и поспешил к жандармскому поручику.

— Господа, я понимаю ваше нетерпение, но прошу вас, не сегодня. Завтра я сам явлюсь на Гороховую два и дам свидетельские показания… — но договорить я не успел.

— Господин Рукавишников, Федор Владимирович? — перебил меня поручик.

— Да, это именно я, — ответил ему.

— Имею приказ доставить вас немедленно в полицейский департамент Санкт-Петербурга, — и он сунул мне бумагу с двуглавым орлом и большой круглой печатью.

Я прочел, выхватив обрывок предложения: «…задержать по подозрению в участии в подготовке покушения»…

— Что за бред⁈ — возмутился я.

— Я имею приказ доставить вас на Гороховую улицу, — ледяным тоном повторил жандарм. — поедете добровольно, либо я буду вынужден применить физическую силу.

— Сейчас. Запрягут лошадь и я поеду за вами, — ответил жандарму и добавил с некоторым раздражением:

— Добровольно поеду, — я повернулся к Насте. — Дорогая, иди в дом. Присмотри за дедом.

— Не дам! Не пущу-ууу!!! — вдруг совсем по деревенски заголосила Настя, кинувшись мне на шею.

Дальше все произошло быстро. Жандармский поручик сделал знак стоящим поодаль жандармам. Те оторвали меня от жены и втолкнули в кибитку. Двое сели рядом, по бокам от меня. Дверца захлопнулась. Кибитка качнулась, трогаясь с места.

— Не шали у меня, — предупредил один из жандармов, демонстративно положив руку на кобуру револьвера.

Я бросил взгляд в зарешеченное окно. Настя бежала за кибиткой. Кричала что-то. Поручик крикнул кучеру:

— Погоняй! — и тот хлестнул кнутом.

Я увидел, как к Насте подбежала Глафира Сергеевна, как вела ее в дом. Дальше полицейская кибитка выехала на прямую дорогу по направлению к Санкт-Петербургу.

Один из конвоиров отрыгнул и зацыкал зубом. Меня передернуло. Второй жандарм хохотнул и как бы пошутил:

— Набил брюхо да во рту сухо, — и заржал, почти по-лошадиному.

— Что ржешь, аки лошадь? — проворчал первый жандарм. — Зуб ноет, а драть его жалко. Так-то терпимо, а как брюхо набью, так дает знать.

— Брюхо? — переспросил второй жандарм.

— Зуб, дурень, зуб, — сердито ответил первый. — Брюхо-то когда возмущалось лишнему пирогу?

Я прикрыл глаза. Противно смотреть на сытые, самодовольные морды жандармов.

Что-то было не так. Да что там «что-то» — все было не так!

Не сходится… Концы с концами не сходятся…

Взрыв на Аптекарском острове, насколько я помню, прогремел в тысяча девятьсот седьмом году. И покушались тогда на Столыпина — неудачно, кстати. А Плеве должны взорвать только через год — в девятьсот четвертом. И по-другому. Эсер Егор Созонов бросит бомбу в коляску министра внутренних дел. Здесь Плеве убит раньше, я сам переступил через его останки, чтобы вытащить деда из горящего здания.

Как там старик? Господи, пусть выживет! Ран нет, но контузия в его возрасте может стоить жизни. Хорошо, что он дома. Уход будет обеспечен самый лучший. Анисим и Глафира Сергеевна позаботятся. Да и Настя сейчас от него не отойдет ни на шаг. Если сама в порядке. Такое потрясение, в ее положении… Остается только молиться.

Но внезапно все куски головоломки сложились в целостную картину. Василий не зря платил деньги тому эсеру, что пригласил меня на «вечер памяти» Елизаветы Рябушинской. «Любящему дядюшке’надо было, чтобы филеры 'срисовали» мой разговор с революционером-социалистом. А с Азефом он рассчитывался наверняка за то, чтобы одним ударом убрать и деда, и меня… Остается только выяснить, кто сообщил Василию о нашей встрече с Плеве на Аптекарском острове. Вряд ли это кто-то из Рождествено. Скорее, надо искать длинные уши в конторе деда… Но Василий Рукавишников ответит за все…