— Ты не вернешься, — она приготовилась заплакать, на глаза навернулись слезы. — Я никогда тебя больше не увижу!

Наверное, все-таки это гормоны — ничем другим объяснить эту ее невесть откуда взявшуюся слезливость я не могу.

— Настя, ну что ты, право? Жандармы ко мне претензий не имеют, Василий трус, он уже получил свое. Что мне может угрожать? — я поцеловал жену. — Ложись спать, я просто спущусь и поговорю с человеком.

Возле дверей я увидел бурята, прислужника Бадмаева. Он неловко переминался с ноги на ногу и весь его «дзен», столь явный в доме Бадмаева, здесь слетел с парня, как шелуха. Он неловко переминался с ноги на ногу, пялился на богатое убранство и шарахался, если мимо проходил кто-то из прислуги. Увидев меня, обрадовался, поклонился и передал записку.

Я прочел. Бадмаев приглашал меня сегодня к себе. На минуту задумался, сомнения были — у бурята можно встретить кого угодно. Неужели опять Бокий ищет со мной встречи?..

Но все-таки решил поехать.

— Позови Анисима, — велел лакею.

Тот кинулся выполнять распоряжение. Между делом заметил, что в доме Набокова, не смотря на то, что слуг много — человек пятьдесят — все довольно толковые и дисциплина, если посмотреть со стороны, кажется поддерживается сама собой.

Дверь открылась, вошел приказчик. Он пытался оттереть с лацкана пиджака пятно, видимо, ужинал, когда лакей передал мою просьбу. И точно, Анисим проворчал:

— Ну кто под руку так гаркает? Видишь же, человек ко рту ложку несет, нет, надо было заорать⁈

— Виноват-с, — тут же произнес лакей, впрочем, вины в его голосе не было.

— Анисим, я с визитом к господину Бадмаеву, — начал я, но приказчик перебил:

— И что у этого нехристя делать? Опять втянет вас во блуд какой, и нам голову ломать, как вас вытаскивать из очередной ямы.

— Анисим, ты говори, да не заговаривайся, — одернул его.

Приказчик иногда забывался и вел себя не как слуга, а как заботливый дядюшка, который поучает непослушного племянника, учит того жизни.

— Присмотри за Настей, — попросил его и вышел.

Теплый летний вечер не был тихим. По брусчатке стучали копыта, гремели колеса пролеток и колясок, проехал, губя клаксоном, автомобиль. Парочки прогуливались по набережной. Бегали разносчики, не смотря на вечер, торговля шла бойко.

Скоро остановил пролетку у дома, похожего на китайскую пагоду. Молодой бурят спрыгнул первым и открыл мне двери. Вошел следом за мной и я заметил, как оказавшись в привычной обстановке, он сначала с большим облегчением вздохнул, потом придал лицу непроницаемое выражение. И только потом пошел докладывать Бадмаеву о моем прибытии.

Я снова в комнате с подушками на полу, с низеньким столиком, на котором стоит тибетская чаша. Курятся благовония, пахнет травами, атмосфера в комнате медитативная.

Петр Александрович встретил меня, как и в прошлые разы, погрузившись в легкий транс.

— Петр Александрович, прошу прощения, но я ограничен во времени и вынужден прервать свою медитацию, — сказал я.

Но внутренне порадовался, что ни Бокия, ни еще кого на встрече нет. Честно говоря, сейчас не хотелось бы пересечься с революционерами.

Бурят открыл глаза, посмотрел на меня как-то даже отрешенно, и произнес:

— Внутренняя тишина позволяет слышать весь мир. Не надо торопиться, твое будет твоим при любом развитии дел. Ты возвращаешься к дому твоих предков. И войти туда гораздо легче, чем ты думаешь. Надо только иметь ключ.

— Может, вы объясните мне, что это за ключ, которым морочу голову уже почти четыре года? — задал я вопрос в лоб.

— Ты застал Рихтгофена и его наставника в момент, когда они хотели открыть дверь… — он помолчал, налил себе чаю, мне не предложил. — Ты помнишь, как они хотели «открыть» дверь.

— Еще бы, едва успели спасти парня, — меня даже передернуло от этого воспоминания.

Молодой казак едва не лишился жизни, и только из-за маниакального стремления немцев обрести мифическую силу.

— Это хорошо. Память важна. Те, кто помнят прошлое, помнят будущее, — снова напустил туману Бадмаев. — Тот кто забудет прошлое, забудет себя. Как забыли те, кто учил нас будущему. Об этом много написано в свитках, что хранятся в монастырях, в Тибетских пещерах. Потерявший память заперт в своем уме, как заперт в своем доме.

— Петр Александрович, я вам благодарен за помощь, за моего деда, светлая ему память, но сейчас у меня только один вопрос: что такое этот ключ? Я видел дверь. Я видел, что за этой дверью. Как ее открыть?

— А тебе точно туда надо? — вопросом на вопрос ответил бурят. — Единственный ключ, который открывает дверь в дом, это кровь того, кто из этого дома родом.

И он прикоснулся к чаше. Звук тонкий, острый, врезался в уши, что-то задел в душе. И мой колокольчик отозвался. Я почувствовал, как он вторит этому всепроникающему звуку.

Встал, не прощаясь, вышел.

До дома ехал в странном настроении. Черт бы побрал этого бурята. Ведь образованный, светский человек. Можно сказать, светило тибетской медицины, да и медицины вообще, но говорит так, будто он сидит в оранжевой одежде где-то в горах, под сводами монастыря и вещает пришедшим к нему паломникам о божественном.

На Морской было тихо.

— Владимир Дмитриевич отбыли к семье, в Выру, — доложил мне лакей, едва я вошел в дом. — Велели передать вам бумаги, — и он с поклоном протянул мне серебряный поднос, на котором лежал конверт.

Я взял, тут же развернул и прочел. Набоков прощался со мной, желал нам с Настей доброго пути, и прилагал чеки на предъявителя на крупную сумму. На эти деньги можно жить до старости, ни в чем себе не отказывая, но это была малая часть моего состояния. Понадобится когда-нибудь остальное или нет — этого я не знал. Почему-то сейчас подумал, что нам с Настей по сути нужно очень мало — обычный дом, обычная жизнь. Посмотрим, что нас ждет.

Настя не спала. Сидела на кровати, рассеянно проводила щеткой по волосам. После тифа они стали слегка виться и, кажется, стали гуще. Отросли, почти до лопаток. Я подошел, забрал из ее рук щетку и уложил в постель.

— Федя, — прошептала она, — а есть где-то на земле место, где нет страданий? Где люди счастливые всегда?

— Настен, всегда счастливы только идиоты, — ответил ей.

— Ну как так-то? Если Господь Бог дал человеку душу, то ведь не для того, чтобы страдать? Он дал ее не для боли — для счастья, — возразила жена.

— Ну да, — хмыкнул я, — вот тебе, человек, душа, и она гарантированно будет петь от радости и корчиться от муки. Ладно, это все лирика. Давай спать, завтра рано в дорогу, — и я потушил свечу.

Утро встретило нас мелким петербургским дождем.

— Дождь в дорогу — это хорошо, — заметил Анисим, укладывая в коляску наши баулы. — Примета верная, что путь будет легким, что задуманное удастся.

— Твои слова да Богу в душу, — ответил я.

— В уши, Федечка, в уши, — поправила меня Настя, рассмеявшись.

— В душу вернее, — ответил ей, улыбнувшись.

До вокзала доехали быстро. Город еще не проснулся как следует, только редкие извозчики караулили ранних ездоков, кое-где спешили на рынок слуги, городовые, сонно зевая, готовились сдать смену. Гасли фонари, один за другим. Серый день вступал в свои права. Петербург просыпался, но мне до этого города уже не было никакого дела.

А вот на перроне, напротив, было людно. Дамы с зонтиками и сопровождающими, военные, солидные купцы, носильщики с чемоданами.

Волчок чинно шел рядом со мной, на поводке и в наморднике, но все равно некоторые шарахались от моего пса. К чести Волчка, тот даже ухом не повел, когда какая-то мадам взвизгнула, испугавшись моего волкособа.

Поезд стоял у платформы. Вагоны делились на классы и наш, пульмановский, выглядел солидно. Я помог Насте подняться по ступеням. Она немного дрожала от утренней прохлады, н о глаза горели. Видно, что ей тоже не терпится покинуть этот город. Волчок запрыгнул в вагон, прошел, ступая тяжело, уверено, рядом со мной до нашего купе с таким видом, будто хозяин леса снизошел до человеческого «жилья на колесах». Хотя, наверное, так и было на самом деле.