— Да ладно тебе, Феня, будто в прошлом году не видела меня, охаешь, будто десять лет прошло, — я рассмеялся.

Дурные мысли, обуревавшие всю дорогу до дома Зверева, будто схлынули после такого радушного приема.

— Да что ж вы на пороге застыли, как не родной? — тут же возмутилась Феня. — Проходите, вам уже комнату приготовили. Настенька уже там. Дмитрий Иванович, как получил телеграмму, так сразу на заимку весточку прислал. Ну Мария Федоровна меня и отправила. Строго-настрого наказала все по уму сделать. Я уж распорядилась, чтобы баню затопили. Насте-то в бане лучше сейчас не париться, ей ванну нагрели. Поди уж нежится. А я вон кваску холодненького приготовила, да пироги все утро пекла. Помню, что вы оба с капустой любите. А Насте еще и сладких сделала — с черникой, да с малиной.

Я прошел через холл, поднялся по знакомой лестнице на второй этаж.

Толкнул дверь и вошел в комнату, которую занимал когда-то. Все так же, только кровать заменили на двуспальную.

В дверь постучали и молодой парень, в котором я трудом узнал Макарку, который когда-то прижился на Заимке, занес два баула и сообщил:

— Я щас мухой метнусь за остальными, барин.

И тут же побежал по лестнице.

Настю я обнаружил в ванной комнате. Она уже умылась и теперь расчесывала волосы, проводя по ним щеткой. Подошел к жене, обнял ее.

— Федя, как же здесь хорошо, на Алтае! Вот будто сто лет с плеч скинула, — она улыбнулась.

— Скажешь тоже, сто лет, — я усмехнулся: уж если кому и скидывать годы, то это мне.

— Толкается! — воскликнула Настя и, взяв мою руку, приложила ее к животу.

Я почувствовал сильный толчок и почему-то в этот момент вспомнил ту вредную девчонку у черной березы.

— Дочка будет, — сказал уверенно.

— Ой, да откуда ты можешь знать-то? — рассмеялась Настя. — А вдруг сын? Или близнецы?

— А вот посмотришь скоро, Настена, я не ошибаюсь, — чмокнул ее в ухо.

— Тебе полить? — она взяла в руки кувшин, подошла к столику, на котором стоял таз.

Я немного поплескался, смывая с себя дорожную пыль. Жена подала полотенце.

— Я сейчас переоденусь, и в столовую, Феня сказала не опаздывать, у неё там обед поспел, — и жена вышла.

Я пригладил волосы рукой, глянул в зеркало и замер: не ожидал, что я так изменился за последние недели. Черты лица стали острее, взгляд — жестче, брови, так густые, теперь сошлись в одну линию, прорезанные глубокой вертикальной морщиной.

Когда вернулся в нашу спальню, Настя лежала на кровати. Услышав мои шаги, она сонно пробормотала:

— Феденька, я отдохну маленько. Что-то в сон клонит.

— Спи, тебе сейчас отдыхать больше надо, — я укрыл ее тонким лоскутным одеялом.

— Феня обидится, — пробормотала Настя. — Она обед готовила, специально для нас старалась.

— Ничего, Феню я как-нибудь уговорю, — пообещал ей и вышел, притворив за собой дверь.

Все-таки надо срочно решать вопрос с собственным домом. Решил прямо сейчас поговорить об этом со Зверевым.

Спустившись, застал Дмитрия Ивановича в столовой. Он стоял у рояля и наигрывал какую-то простенькую мелодию. Увидев меня, захлопнул крышку инструмента и прошел к столу.

— Федор, присаживайся. Сейчас Анисим подойдет, и приступим, — он прошел к столу, который феня уже успела накрыть.

— Анисим с уважаемой Аграфеной на кухне поест, — сообщил вошедший в столовую приказчик. — Анисиму, знаете ли, за господским столом как-то привычнее прислуживать.

— Да ладно тебе, скажешь тоже — прислуживать, — я рассмеялся. — Ты уже как член семьи у нас.

Но Анисим заявил:

— У вас свои разговоры, какие-то не для чужих ушей. Не буду мешать, — и он быстро вышел из столовой.

— С характером человек, — заметил Зверев. — Хотя, рядом с Иваном Васильевичем, земля ему пухом, другой с ним столько лет бы не продержался.

— Так что с Зассом? — напомнил Звереву.

— Может, сначала поешь? — ушел он от ответа, но, заметив мой удивленный взгляд, пояснил:

— Аппетит испортится.

— Дмитрий Иванович, еда со стола не убежит, — я отодвинул тарелку с окрошкой, отложил ложку. — Насти и Марии Федоровны рядом нет, так что можете говорить прямо. Что случилось с Зассом? Так понимаю, не своей смертью умер?

— Тут нельзя сказать однозначно, — Дмитрий Иванович нахмурился. — Фердинад Егорович был уже не молод, и болел последнее время. Его нашли не сразу, он в подвале в доме начальника Алтайского округа последнее время пропадал. Чем-то занят был, говорил очень важное дело делает. Порой по несколько дней носа не казал из своей лаборатории. Слуга еду ему ставил у дверей, а внутрь никого не пускал, сам забирал подносы. Просто в какой-то момент этих подносов скопилось штуки четыре, тогда и забили тревогу. За мной послали, сами не смогли двери открыть, а ломать побоялись, — Зверев помолчал, потом налил из графинчика водки в маленькие пузатые стопочки. — Давай за упокой души раба Божьего Фердинанда выпьем, — он поднял стопку, мы выпили, не чокаясь.

Я зацепил вилкой рыжик, гриб хрустнул на зубах, во рту появился тот непередаваемый грибной и хвойный вкус, которым славятся только рыжики.

— Так что дальше? Почему однозначно нельзя сказать, что сам умер? — подтолкнул я Зверева к дальнейшему рассказу.

— Так вот, когда вошли, Фердинанд Егорович лежал возле стола. Голова пробита, на углу стола кровь. Так мог и сам сознание потерять, удариться, а могли и помочь, подтолкнуть. Но вот что мне не понравилось, в лаборатории все перевернуто, приборы разбиты. Бардак такой, что сам черт ногу сломит. Видно, искали что-то. Но вот нашли или нет — этого не знаю.

Я похолодел, нехорошее предчувствие сжало сердце.

— Дневники нашли? Те, что я вам пересылал? Не томите, Дмитрий Иванович! — поймал себя на том, что жду ответа с таким нетерпением, будто от этого зависит чья-то жизнь.

— Нет, — Зверев нахмурился. — Я после похорон Засса сам лихно там порядок наводил. Сейчас записи его в моем кабинете, разобрал все — нет дневников ни Миллера, ни Рихтгофена. Те древние документы, что прилагались к их записям, тоже пропали. Причем буквально за неделю до того, как случилась беда с Фердинандом Егоровичем, он мне хвалился, что сделал перевод старинной рукописи, написанной редким готическим шрифтом, частично на латыни, частично на ранневерхнегерманском. Да, собственно, даже не уверен, что за язык, Засс потом уточнил, что это какой-то диалект, сейчас почти позабытый. Сообщил только, что еще Мартин Лютер на нем писал. Слышал бы ты, с какой гордостью он мне об этом рассказывал, — он вздохнул. — Я в тех языковых дебрях не разбираюсь, не знаток, — Зверев тоже подцепил рыжик и, забыв о нем, продолжил:

— Но что он там прочел, мне не сообщил. Сказал, что ты приедешь, там вместе поговорим.

— Не думаю, что Засс держал дневники на виду, насколько я его знаю, старик был скрытен, — заметил я.

— Точное наблюдение, — согласился со мной Зверев. — Так-то он был вроде бы весь на виду, весь такой радушный. И поговорить любил. Все расскажет, кроме того, в чем суть его изобретений. Пока до последнего не был уверен, ни слова из него не вытащить было, хоть ты клещами тащи.

— А передать кому-то он мог те бумаги? — на всякий случай спросил я.

— Да Бог с тобой, Федор! Он общался-то только со мной, ну и еще к Штильке ходил, когда поспорить очень уж хотелось. Да на родном языке поговорить. Порой вот так зайду к Штильке, книгу какую взять, а там Засс. Слушаю их, и не понимаю — то ли речь немецкая так жестко звучит, то ли правда лаются.

Я пододвинул ближе тарелку, быстро съел окрошку. Зверев занялся своей порцией. Аппетит действительно пропал, но все-таки холодный квас и овощи — самое то в эту августовскую жару. Пироги у Фени всегда выходили знатными, съел пару — действительно, с капустой. Выпил стакан холодного кваса.

— Что думаю, — заговорил, когда Зверев тоже закончил обедать, — надо еще раз осмотреть лабораторию. Поговорить со Штильке, и тоже в ближайшее время. Ну и последний вопрос… — Зверев поднял брови, ожидая, когда я продолжу — не стал его интриговать на пустом месте.