Конечно, Александра Пахмутова — гений, и муж ее — тоже… как поэт-песенник не самый паршивый. Но мне нужно было товарища Месяцева не посрамить, а, как говорил товарищ Горький, если от многого взять немножко, это не кража а просто дележка — вот я и поделилась с величайшим советским композитором. Совесть меня, конечно, немного мучила, но я с ней все же договорилась — и концерт детишки открыли песней «И вновь продолжается бой». Немного вроде не по теме, но песня молодежная и про Ленина в чем-то, а уж правильно музыку сыграть (в сопровождении симфонического оркестра и с пятью уже ударными установками) — это мы умеем, нам такое по плечу. Надеюсь, что Александре Николаевне за такое стыдно не было бы, хотя я не совсем уверена, что исполнение в стиле хэви-метал-рок она бы полностью одобрила. Но мне-то было важнее, чтобы оно Леониду Ильичу понравилось…

Далее детишки в основном чисто инструментальную музыку исполняли, и зал после каждого номера яростно хлопал по несколько минут. А под конец первого отделения (с опозданием минут на пятнадцать против намеченного расписания) Светлана Жильцова, которую товарищ Месяцев по моей просьбе назначил ведущей концерта, объявила, что «теперь дети исполнят произведение, специально ими приготовленное к этому концерту». То есть объявила она это как-то невнятно — не в смысле речь ее невнятной была, она-то диктором телевидения от бога была, а смысл невнятный получился: непонятно было, то ли дети его сами написали, то ли просто выучили — но я ей специально такой текст подсунула. Она-то поначалу очень переживала: ведь дети-то на самом деле ни единой репетиции в КДС не провели, и было не совсем понятно, как они выступят — но когда Светлана Алексеевна поняла, что «все идет не просто хорошо, а великолепно», она немного расслабилась и выдала именно подготовленный мною текст.

Ну, выдала и выдала, и спокойно отошла к кулисам. А детишки глубоко вздохнули и выдали народу музыку. В прямом эфире выдали, на всю страну: концерт во Владивосток впервые транслировался через спутник «Молния» — и вся страна буквально прилипла к телевизорам. А первоклашки, одетые в «военную форму», очень дружно затопали сапогами — им оказалось несложным даже настоящие кирзачи подобрать «первоклашечных» размеров. И заранее «подготовленные» восьмиклассницы тоже в форму оделись, хотя и не совсем как бы советскую. И вся страна, в едином, так сказать, порыве, услышала божественные звуки Советского марша из Red Alert в «концертном» семиминутном исполнении. С «оригинальными» словами…

Мало кто знает, что… Обычно с этих слов в моем прошлом будущем начиналась самая тупая реклама или заголовки постов недалеких блогеров, но иногда за ними действительно следовали вещи малоизвестные, просто нафиг никому неинтересные. Однако иногда кое-что малоизвестное знать все же следовало, и я как раз в такую ситуацию и попала: детишкам-то предстояло выступать в Большом зале Кремлевского Дворца Съездов, а он имел свои непередаваемые особенности. Этот зал вообще был шедевром акустики: даже если бы все стены в нем, а так же пол с потолком обили бы пробковыми пирамидками, он вряд ли стал бы более «глухим». Но я думаю, что советские архитекторы его специально таким сделали, и причин тому было несколько. А первой было то, что зал получился очень большой, и звук со сцены до последнего ряда доносился бы больше трети секунды — а человек так устроен, что он рассинхрон видео с аудио и в четверть секунды замечает, а многим людям и ста пятидесяти миллисекунд достаточно, чтобы чувствовать физический дискомфорт.

Но нет таких крепостей, которые бы не смогли — и советские уже электрики очень даже смогли. Не знаю, как там было в веке двадцать первом (я в КДС еще при советской власти попала, на новогоднюю ёлку), а сейчас решение было выбрано просто гениальное: в ручке каждого кресла стоял маленький динамик, который очень тихо транслировал звуки со сцены. Очень-очень тихо, чтобы услышать, что звук доносится из ручки, нужно было бы к динамику ухо приложить, заткнув другое пуховой подушкой — но в КДС с подушками не пускали, а динамиков в зале было шесть с чем-то тысяч, так что звук в зале шел не со сцены, а «с пола», снизу вверх равномерно по всему залу — и люди никакого рассинхрона не замечали за отсутствием оного. А так как зал на самом деле был абсолютно глухим, то звук со сцены до них не доносился и никакой реверберации в зале не возникало, так что акустика для такого огромного зала получилась воистину идеальная, но принципиально «монофоническая».

Однако было одно место в зале, где динамиков даже не предполагалось: это «временные» ряды кресел в партере непосредственно возле сцены, куда рассаживали самых важных гостей — и вот они слышали именно то, что звучало на сцене. И — в отличие от остальных зрителей — для них и вся стереофония исполнения была доступна, а если правильно расставить мониторы, то «важные персоны» могли и слова песен, исполняемых хором, разобрать — в отличие от зала, куда звук шел «усредненный», с парочки стоящих на сцене микрофонов не лучшего качества. А у меня-то задача была «понравиться Леониду Ильичу», который, по словам товарища Месяцева, сам решил посмотреть на то, как детишки выступают, и я мониторы все «правильно расставила». Ну а раз он решил сам посмотреть, то и посмотрит, и послушает, в полном, так сказать, объеме…

Свой пульт я поставила так, чтобы мне было видно через специальную дырочку в кулисе зал, и поставила на стоящий рядом электрофон порядком запиленную пластинку. Ее я специально в какой-то «студии звукозаписи» для этого концерта сделала, на ней было записано «три минуты тишины», а затем я ее еще пару десятков раз на старом патефоне прокрутила — так что нужный фоновый звук получился просто замечательным. А когда Светлана Алексеевна объявила «последний номер», я с любопытством стала смотреть на Леонида Ильича. И когда рабочие сцены выкатили в центр пианино (вот когда мне все же пригодилось школьный инструмент с его «корявым» звуком), он заулыбался, а когда на сцены вышла первоклассница, севшая за инструмент и первоклассник с гармошкой, он вообще в улыбке расплылся. Я запустила пластинку, дала сигнал детишкам — а Леонид Ильич так с широкой улыбкой на устах и сидел, пока детишки играли минутное вступление, разве что несколько недоумевая от «качества звука». Но я же не просто так на микрофоны в пианино и на гармошке фильтры поставила на четыре килогерца, и звук, как и положено, был «качеством, не уступающим старому патефону».

А когда вступил оркестр, улыбка у Брежнева исчезла — но он тут просто с некоторым удивлением музыку стал именно внимательно слушать, ну а когда старшие мальчишки запели, я поняла суть фразы «весь превратился во внимание». Ну да, мало кто знает, что… то есть очень мало кто знает именно оригинальный текст Советского марша, и даже мне со своей, чучелком данной уникальной памятью, потребовалось некоторое время, чтобы его вспомнить. Но я вспомнила — и сумела «поразить дорогого Леонида Ильича в самое сердце»: когда он услышал, что поют детишки, на лице его отразилась крайняя степень недоумения, ведь слова-то, по большому счету, вообще казались бессмысленными и вдобавок с трудом их получалось «уложить в музыку»:

Наш Советский Союз покоряет весь мир

Как огромный медведь на Востоке.

Овцы бродят бесцельно, без всяких забот

Но на охоте Советский медведь наш.

Но детишки «слова в музыку уложили», и тут вступили девочки:

Наше братство — хорошая жизнь,

Наша щедрость ни с чем не сравнится.

Все кто с нами — сильны, все кто против, держись

Чтоб нам всем не пришлось потрудится.

Недоумение с его лица спало, причем, скорее оттого, что на сцену, маршируя и яростно топая сапогами, вышли девочки-первоклашки в «солдатской форме», которые, повернувшись к залу, с самыми зверскими физиономиями стали петь следующую часть «гениального марша»: