— В «Труде» сегодня написали, что Гадина новое кино сняла, через неделю у нас его уже покажут! — пискнула Леночка.

— А… понятно. Но вы за девочку можете не волноваться… еще пять минут… а фотографии вы на пропуск и в личное дело принесли?

— Забыли. Но если я ее принесу… она принесет к первому сентября…

— Можно вообще в первую неделю занятий, это не страшно…

В девять я уже студентку музучилища посадила в машину, а час заехали к ней домой, где ее мать уже собрала все нужные «на месяц жизни в Москве» вещи. В два выехали в Москву, в восемь приехали домой. Ко мне домой: с гостиницами в городе было… плохо. А вот дома у меня хорошо: пока я моталась по Италиям, мне товарищи с Мосфильма две комнаты привели в божеский вид. И я даже диван в одну из них купить успела. Конечно, спать на диване — который просто диван, а не диван-кровать — не очень удобно, но уже в четверг мне привезли и кровать девочке нормальную.

И мы занялись делом. К Сопоту готовиться то есть начали. Правда, мы вовсе не песни разучивали — зачем глупостями-то очевидными заниматься? «Позвони мне, позвони» девочка и без того споет великолепно, или «Арлекино» (ибо нефиг чужие песни кое-кому воровать, я и сама с этим неплохо справляюсь). Так что мы ездили по ателье разным, одежду концертную шили (в том числе и двум дюжинам девятиклассниц… то есть уже десятиклассниц, которых я в городе смогла летом застать), отрабатывали в зале ДК «хореографию» — то есть девочки учились ходить так, чтобы в этих платьях не запутываться. Заодно и я слегка так прибарахлилась, надоело мне ходить «всей в белом». Но покрой старого костюмчика мне очень понравился, так что я себе сшила (в швейном цеху Мосфильма, не сама, конечно) такой же черный, темно-синий, небесно-голубой. Васильковый, салатово-зеленый, просто зеленый, темно-зеленый, цвета фуксии, сиреневый, глубокий фиолетовый и пурпурный. И еще один белый, но уже с алой шелковой подкладкой — и на этом обновление гардероба закончила: места в шкафах больше не осталось, я же еще и кофточек два десятка пошить успела.

И в конце концов наступило двадцать третье августа, когда я со всей своей командой отправилась в «братскую» Польшу. Ну что, добрались мы нормально, и нам даже приличную гостиницу предоставили — правда, в Гданьске, но до «Лесной оперы» оттуда недалеко ехать было. И вечером мы в этой гостинице сидели в номере с Екатериной Алексеевной: она тоже на конкурс приехала и мы обсуждали… то есть она со мной обсуждала «последние новости»:

— Елена Александровна, новости у меня не самые приятные: поляки договорились о том, что конкурс будет транслироваться в ФРГ, в странах Бенилюкса, возможно еще и в Англии. И вроде бы прошла установка… то есть мне сообщили люди, некоторый доступ к конфиденциально информации имеющие, что советские песни на русском языке шансов на Гран-При не имеют. Поэтому особую важность… то есть единственный шанс у вас остается на конкурсе полькой песни. Вы что для него подготовили?

— Какой конкурс польской песни?

— Тут же три конкурса будет: первый день — это конкурс телевизионных компаний, второй — компаний грамзаписи — но тут, как я сказала у нас шансов практически нет: песни на русском победить точно не смогут. А на третий день будет конкурс иностранных исполнителей произведений польской эстрады, и если вы подготовили…

Договорить она не успела: дверь в мою комнату открылась и вошла испуганная Людочка Синеокова: ее я с собой взяла только чтобы она концерты посмотрела.

— Елена… у нас беда.

— Что случилось?

— Жанка сидит плачет.

— Детали потом: что с ней?

— Ангина, фолликулярная, врач сказал…

Все же Фурцева оказалась теткой неплохой и министром культуры очень хорошим: я уже поняла, что без нее вся советская культура давно бы уже скатилась в сраное говно. Конечно, у нее тараканы все же были довольно упитанные, но у кого их нет? Я меня их тоже хватает — но сейчас тараканами меряться просто времени не было:

— Выпускать девочку с ангиной нельзя, — констатировала Екатерина Алексеевна, — и задавить ангину быстро нельзя. Не будь она певицей… но она-то может вообще голос потерять! У вас есть кто-то ей на замену?

— Такой диапазон только вон у Людочки, но она — тоже не вариант: десятилетней певице Гран-При никто не даст даже если она переорет Иму Сумак при исполнении Девы Бога Солнца.

— Но даже если Гран-При ей не светит, выступить-то она сможет?

— Нет.

— То есть мы снимаемся с выступлений?

— Глупости это, выступления отменять нельзя, это будет политически неверно. А раз уж я все это затеяла… будет брать не глоткой, а личным обаянием. Ну и флером прежней славы, авось хоть что-то с нее нам и отвалится. Выступать буду я.

— На каком конкурсе?

— Да на всех! Ладно, пойду Жанну лечить и успокаивать, у нее-то точно все еще впереди…

Насчет флера славы Фурцева, слава богу, все поняла верно. «Блеф» с таким шумом прокатился по Европе, что поляки тоже решили кино у себя показать. Главным образом потому, что снятый аргентинской кинокомпанией в Италии советскими гражданами фильм «про французских мошенников» бил все рекорды посещаемости кинотеатров как раз во Франции, а поляки еще со времен Наполеона на Францию… буквально молились, и показ этого фильма у себя стал у них какой-то «национальной идеей».

И в Доме советско-польской дружбы в Варшаве его показали (один раз), но на запрос поляков Фурцева ответила, что всеми правами на фильм владеет бабулина компания (она на самом деле специально под это дело в Аргентине кинокомпанию зарегистрировала) и что СССР сам лицензию приобрел, но без права передачи куда бы то ни было. А бабуля с полякам относилась… как и подавляющее большинство аргентинцев, и условия им выставила «стандартные»: ограниченное количество прокатных копий, кино разрешается прокатывать только полгода, после этого все копии в обязательном порядке возвращаются ей. И да, переозвучивание можно делать только в той же римской студии, причем текст синхроперевода тоже предварительно согласовать со мной надо.

Ну я что, согласовала. Правда, для этого пришлось срочно польский выучить — но это-то и вовсе несложно: в МИДе я попросила мне подобрать «молодого, но талантливого переводчика» на предмет «подтянуть произношение», и мне там порекомендовали одну женщину, Линду Закалинскую, у которой, как мне сказали, «польский — второй родной». А дальше — все совсем просто: поцелуй в лобик, loopback, десять минут разговора — и уверения в том, что «вам ничего в произношении исправлять не надо, оно у вас идеальное, любой поляк вас за польку примет». И теперь уже в Милане печатались прокатные копии фильма на польском, а реклама фильма в половине польских журналов размещалась. И везде в рекламе отмечалось, что режиссером фильма является «знаменитый композитор Гадина» — а пластинки с моей музыкой тоже со свистом по Польше расходились, Рижский завод их штамповать не успевал. То есть успевал, для чего бабуле пришлось еще семь сотен лаковых дисков для «Мелодии» закупить, но затраты-то окупались мгновенно! Да и пес бы с ними, с затратами: главное, теперь в Польше каждая собака знала хоть что-то про Гадину, так что был шанс, что в Лесной опере меня тухлыми яйцами и гнилыми помидорами не забросают.

А вот Жанна… мы к ней вместе с Фурцевой зашли, и Екатерина Алексеевна, расспросив девочку о самочувствии, повернулась ко мне:

— Елена Александровна, а может ее срочно в Москву, в Кремлевку отвезти? Там врачи опытные, девочке голос точно не испортят…

— Не надо меня в Москву, я лучше тут сдохну! Я уже настроилась здесь петь, а эта ангина… Врач сказал, что раньше чем через неделю она не пройдет…

— Сдыхать не надо, а то на твоем доме в Ртишево через много лет мемориальную доску не повесят со словами «Здесь росла самая знаменитая советская певица Жанна Рождественская». И ты в Лесной опере, скорее всего, выступишь, правда уже вне конкурса, на заключительном концерте. Сопли вытри, одевайся, сейчас мы поедем и тебя вылечим. Если, конечно, захочешь.