А на концерте Жанна исполнила две своих «конкурсных» песни, затем две песни девочки народу выдали. А в заключении и я на сцену вышла, слегка так обобрав еще раз еще не знаменитую ирландку. И, когда я решила, что все уже закончилось, на сцену вышел Шпильман:

— Пани Гадина предложила вчера учредить еще одну награду, и я сегодня с огромным удовольствием первую такую награду — «Янтарного соловья» — вручаю ей.

Интересно, когда успел-то птичку янтарную сделать? Или просто подходящую фигурку в магазине нашел? Но мне все равно было приятно — не потому, что мне безделушку янтарную вручили, а потому что получилось этот приз внедрить на десяток лет раньше. А фигурка сама по себе… чует мое сердце, что Леонид Ильич потребует, чтобы я таких минимум десяток собрала. А оно мне надо? Нет, конечно, у меня на песни были немного другие планы. Потому что фигурка — это неплохо, но хрустящие в кармане бумажки или просто циферки на счету будут куда как лучше для собственного здоровья. Но раз птичка хруст этот почти наверняка усилит…

Я горячо поблагодарила и устроителей фестиваля, и товарища Шпильмана лично, и всех зрителей, и вообще всех поляков поголовно. Слова-то — это просто сотрясение воздуха. А дела — они начнутся, когда я уже домой вернусь. И дела будут грандиозные. В меру грандиозные, я ведь не собиралась завоевывать мировое господство. В смысле, вообще, а вот в музыке — пуркуа бы не па? И когда я с Жанной и Людочкой занимала места в отправляющемся домой самолете, эту мысль обдумала еще раз. Внимательно обдумала…

Домой мы вылетели из Гданьска, хотя официально оттуда рейсов в Москву не было. Но ради нас в Гданьск перегнали рейсовый самолет. Хорошо еще, что в Польшу летали все же Ил-18: полоса Гданьского аэродрома в Заспе для 62-го было сильно коротковата и если бы летел он, то фиг бы его в Гданьск перегнали. А так получилось замечательно: мы погрузились в пустой самолет, затем сели в Варшаве, там загрузили остальных пассажиров — и через два часа (или через три с половиной после вылета из Гданьска) мы были уже в Москве, и нам не пришлось трястись в автобусе почти пять часов до Варшавы. А в Москве нас (меня и двадцать двух девочек) встретили чуть ли не как космонавтов: автобус прямо к трапу самолета подали, меня вообще усадили в лимузин правительственный, не такой, конечно, как мой скрипковоз, но вполне терпимый — и отвезли домой. Чему я очень порадовалась: когда в окошко увидела ожидающий меня «ЗиЛ», подумала, что меня опять к начальству повезут, но, очевидно, у начальства все же головы были не только чтобы на них шляпы носить и меня было решено дополнительно не тиранить встречами с разными ответственными товарищами: нужно будет пообщаться, то они (в смысле Леонид Ильич) телефон мой знают…

И в последнем я не ошиблась: товарищ Брежнев мне позвонил минут через двадцать после того, как я в квартиру зашла. Но позвонил исключительно чтобы «лично поздравить с победой», а еще он поинтересовался, как и чем я собираюсь ужинать. Не в том плане, что меня поужинать приглашал, а в том, что если у меня дома жрать нечего, то он пришлет мне уже готовой вкусной и здоровой пищи. Но я, поблагодарив Ильича за заботу, вежливо отказалась: у меня насчет пожрать дома все было. Потому что это только снаружи я восемнадцатилетняя (еще) девчонка, а внутри-то с склочная и расчетливая бабка! Ну. не совсем бабка, но именно расчетливая и ленивая. Так что я готовила обычно раз в две недели, затем еду раскладывала по пластиковым контейнерам (привезенным еще из Аргентины и сильно дополненным в Италии) и пихала в морозилку. Холодильник у меня (спасибо бабуле Фиделии!) был сугубо антисоветский, «Электролюкс» двухкамерный с морозилкой на сто литров, а когда мне становилось голодно, я доставала очередной контейнер со жраклей, совала его в микроволновку — и сытный завтрак (обед, ужин, ночной дожор — нужное поставить по вкусу) готов, жри — не хочу. Микроволновка у меня была шикарная (то есть вообще единственной модели, в мировой продаже представленной): Sharp R-10. Так себе агрегат, ручки управления сверху — и оттого печка выглядела очень громоздкой, но хоть такая — зато можно с готовкой не мучиться каждый день. А пару раз в месяц можно и повозиться, меню поразнообразнее составить — и на ужин я себе достала и разогрела пасту-карбонару с беконом. Правда, с креветками мне она нравится больше, но почему-то в советской торговле креветки мне еще не попадались…

Не потому не попадались, что не было в СССР креветок, а потому что они, как мне сказала продавщица в рыбном отделе в гастрономе, «спросом не пользовались»: не очень дешевыми были, но это бы и не было бы особой бедой: рубль-сорок три за кило было все же ценой вполне подъемной. Но в торговлю они поступали морожеными, в коробках по двадцать килограммов, смерзшиеся — и такую глыбу пустить в продажу «на развес» было, мягко говоря, неудобно. Мне она сказала, что креветок можно купить в хороших пивбарах а Москве, но я по пивбарам как-то не шастала. Зато договорилась — прикинув габариты моей морозилки — что одну коробку я туда как-то запихаю, и мне пообещали для меня коробочку заказать. Но пока обещания еще не выполнили: я-то с продавщицами только перед вылетом в Сопот договориться сообразила…

Впрочем, и без них ужин у меня получился неплохим: как говорится, спасибо товарищу Сталину, но Советский сыр был, на мой вкус, даже лучше пармезана. Да и макароны в продаже часто попадались очень хорошие, итальянцам такие и не снились. Правда, попадались и такие, которые лучше бы никому не снились — но тут уже личный выбор каждого: цена на разные (именно по качеству) макароны различалась раза в четыре и как раз дорогие всегда в продаже имелись. С беконом проблемы все же были, но и с ним (в мясном ряду на рынке) можно было проблему решить — ну, если деньги есть, конечно. Но при всем при том порция карбонары с беконом и сливками мне влетала в копеечку, точнее, копеечек в сорок, вряд ли больше — а я предпочитаю потратить побольше, но поесть повкуснее.

Ну а после ужина я легла в люлю и стала смотреть, что у нас по телевизору передают. И как раз успела к выпуску «Телевизионных новостей». Правда, про урожай мне новости особо интересными не показались, но про урожаи, к моему удивлению, в выпуске рассказывали даже меньше, чем о моей победе на фестивале, а про меня репортаж показали минуты на три (что для новостей было ну очень много), а затем еще и объявили, что после выпуска новостей по телевизору покажут концерт заключительно дня фестиваля. И концерт показали!

Причем показали его «почти целиком» — впрочем, еще в «Новостях» предупредили, что «после каждого выступления Елены Гадиной концерт прерывался аплодисментами, длящимися минут по пять, но в записи эти аплодисменты будут вырезаны». Еще вырезали парочку совсем уж паршивых песен, так что зрители в целом ничего и не потеряли. А я немного порадовалась тому, что наконец хотя бы дикторы Центрального телевидения научились мою фамилию правильно склонять…

Весь вторник я просто отдыхала. То есть в школу не бегала детей музыке учить, скрипки с гитарами не ваяла в мастерской, и даже ничего не паяла — а сидела, как последняя дура за пишущей машинкой и занималась пачкотней бумаги. И за весь день меня из начальства только Николай Николаевич побеспокоил: позвонил и задал два вопроса. Первый был совсем простой: разрешу ли я показать по телевизору отдельно «мой сборный концерт»: по договору с поляками советское телевидение имело право на двукратный показ всех концертов фестиваля и на однократный показ их региональными телецентрами. Но по условиям конкурса за исполнителями оставалось право на все их песни и даже сами поляки не могли концерты показывать больше трех раз. Но отдельные выступления певцы (или кто там получался владельцем «авторских прав») могли разрешать демонстрировать уже кому угодно. А если раньше «авторские права» на выступления советских певцов принадлежали советскому Комитету по телевидению и радиовещанию, то сейчас все права принадлежали в СССР только мне, а за рубежом ими бабуля распоряжалась. А раз так, что у меня нужно было разрешения спрашивать (хотя бы формально, сам-то товарищ Месяцев был уверен, что я разрешу), а потом еще и бумажки соответствующие подписать, поскольку бабуля имеет место быть…