Все это я капитану и рассказала, после чего тот ненадолго задумался и спросил:

— А кто вам все эти схемы разработал? Тут же не просто нужно было функционал разработать, но и совместить электронную схему с незнакомой, как я понимаю, вам ранее механикой?

— А я и не совмещала, просто посмотрела, что должна прежняя схема выдавать и сделала все интерфейсы точно такими же по токам и напряжениям. Только теперь сигнал куда как лучше идет, теперь качество картинки определяется исключительно качеством используемой пленки.

— Вы что, все это разработали и сделали за полтора дня⁈

— Да чего там разрабатывать-то, все кристально ясно и так. Вот идет сигнал, его нужно вот так изменить, а у нас в наличии есть вот такие детальки… Надо просто все эти детальки только вместе собрать.

— В это просто поверить невозможно, ведь тут столько сложных взаимосвязей… человек такого сделать просто не в состоянии!

— А вас не удивляет, что я ложкой в рот попадаю? А ведь при этом организм одновременно управляет двумя десятками разных мышц, проводит динамический анализ множества параметров. Если человеку ложку поменять, то он и с новой ложкой ее мимо рта не пронесет. Потому что он когда-то в детстве это довольно сложное искусство освоил — и теперь ему уже об этом даже задумываться не нужно. А я в детстве освоила электронику… лудить уже года в три умела неплохо.

— Ну хорошо, а где вы это сделали? Я имею в виду, где схемы спаяли.

— Где? Идемте, покажу, — я открыла дверь в «большую» комнату, где стоял мой из досок сколоченный верстак. И где три здоровенных стеллажа были заставлены коробочками с радиодетальками. — Я тут постоянно то усилители для концертов паяю, то еще что-то. Медитативное, знаете ли, занятие, очень нервы успокаивает…

— Невероятно… вы что, почти любое электронное устройства так сделать можете?

— Было бы из чего. Мне бабуля, вон, с полтонны транзисторов прислала, сопротивления с конденсаторами я отечественные предпочитаю… пока есть из чего паять, я паяю — только все же дома это делать не очень удобно, что-то посложнее двенадцатиканального эквалайзера я тут сделать и не возьмусь. Просто места у меня тут для этого нет…

— А этот, двенадцатиканальный вы можете?

— Евгений Павлович, она — сможет. Гадина каждый день мне для регистрации в ВУОАПе от трех до пяти музыкальных произведений передает, причем таких, которые вообще никто не слышал, даже она сама: она все в уме проделывает. А, судя по аппаратуре, с которой ее «Барабаны» выступают, точно так же и с электронными поделками она справляется. В уме…

— То есть будет просто попросить у вас схемы нарисовать, и они сразу же после передачи на серийный завод заработают?

— А вот в этом я совсем не уверена, — снова ему ответила «тоже Елена Александровна». — Мне тут одна вещь, музыкальная, приглянулась, я же немного сама музыке училась… в общем, попросила ее в Гнесинке попробовать, но там товарищи были единодушны: исполнить такое человеку не под силу!

— Хм… а зачем тогда…

— А через три дня у нее в школе четыре девочки и три мальчика, все из третьего класса, эту вещицу на уроке сыграли, причем с листа сыграли. Как такое возможно, я тоже понять не в состоянии, но я это уже знаю и понять даже не пытаюсь, принимаю действительность такой, какова она есть.

— Понятно… то есть непонятно. А вам, Елена Александровна, для того, чтобы вы смогли какие-то особые приборы изготовить, что потребуется?

— Ну, если вы мне устроите допуск в приборное производство предприятия нашего…

— А видеомагнитофон тоже только вы так переделать можете?

— Теперь, после того, как я схему довела, ее любой радиолюбитель-шестиклассник воспроизвести сможет. Все трудности — и место, и детальки разные — нужны только как раз в процессе доводки схемы. А вам что так срочно разработать-то нужно? Скажите, я попробую вам помочь…

— Да нет, ничего, это… сами знаете, при любой непонятке сначала формальный опрос проводится. Ну я его и провел… извините за беспокойство.

— Да никакого беспокойства! Наоборот, приятно поговорить со знающим человеком…

Больше меня по этому поводу никто не трогал, разве что позвонил Николай Николаевич и поинтересовался, не помогу ли я родному телевидению нужными для доработки всех видаков детальками буржуйскими разжиться. Оказывается, что три наименования были в каких-то списках «изделий, запрещенных к поставке в СССР». Я пообещала «попробовать» — и вернулась к подготовке первомайского концерта. Времени на это было еще дофига, но и затягивать мне не хотелось, так что с пятиклашками мы слегка так напряглись…

И в понедельник двадцать пятого апреля все приступили к записи концерта…

Двадцать пятого во Дворце мы начали запись концерта к первому мая, а еще двадцать третьего я смоталась на ВСГ, только не на саму всесоюзную студию грамзаписи, а в пристройку, где делались все матрицы для всех пластинок, выпускаемых в СССР. В общем, я там и раньше бывала, но «так низко еще не опускалась» — то есть на добиралась до производства, где лаковые диски нарезались, а сейчас именно туда и отправилась. И меня, наверное, и в этот раз бы в «святая святых» не пустили — ну, если бы я на электричке приехала в Москву или вообще на своей «Победе». Но я же не полная дура и приехала туда на шестисотом мерседесе, так что спустя уже пятнадцать минут мне экскурсию по этой мастерской проводил лично Борис Давидович Владимирский, являющийся замдиректора «Мелодии».

Ну что могу сказать, на производстве все было как у классика сказано: бедненько, но чистенько. То есть бедненько не потому что «все плохо», а потому что на работу тех же рекордеров денег не хватает и во время моего «высочайшего визита» два из имевшихся там четырех стояли в ожидании запчастей. А запчасти не спеша ехали аж из Дании: рекордеры для высококачественных (то есть именно долгоиграющих и виниловых) пластинок тут стояли датские, производства компании «Ortofon», и в них вообще все было датское, включая очень непростые резцы. Резец, конечно, о лак как-то не очень быстро тупится — он же вообще алмазный был, и теоретически его может на многие годы хватить, но на практике и они довольно часто из строя выходили: головку-то рекордера каждый раз перед новым диском чистили специальными щеточками от стружки, оставшейся от предыдущего диска, но щеточки были как раз не вечными — и тоже очень недешевыми: например, та, которой нужно было чистить стружкоотводящий канал, если там стружку заклинивало, одна стоила около тысячи крон, или почти сто восемьдесят долларов, а полностью изнашивалась она где-то за десяток прочисток. И люди чистили каналы обычными проволочинками — когда успешно, а когда и не очень. Самое для меня странное заключалось в том, что проволочинки для прочистки специалисты, эти установки обслуживающие, брали как раз из прилагаемого комплекта «расходных материалов». Но этими проволочинками резец нужно было чистить на специальном ручном станочке (который тут же, рядом с рекордерами и стоял), и переставить головку с рекордера на станочек можно было вообще за минуту. Вот только поставить его потом обратно, с микронной точностью регулируя положение резца, было очень непросто, на рекордере для его установки вообще микроскоп был установлен — и операция на самом деле могла часы занять. Ну а если в плане стоит обработка двух лаковых дисков за сорок пять минут, на такое идти было страшновато — и головки чистили прямо ни рекордере. И не всегда успешно, порой алмазный наконечник от резца просто отваливался — но это недовольство у начальства не вызывало: если рекордер «вышел из строя», то «по уважительной причине» просто корректировали план, а новый резец стоил даже меньше, чем щеточка для его прочистки — но почему-то ни щеток, ни резцов впрок никто не закупал…

Но я-то сюда приехала не для того, чтобы «поужасаться ужасным ужасам ужасающего тоталитаризма», и все, что хотела узнать, узнала. И даже успела заехать в МИД, там быстренько написала бабуле очередное «жалистное» письмо с просьбой прикупить при случае мне рекордер датский, только не такой, какие в «Мелодии» стояли, а другой, получше: эти дорожки резали до частот в районе четырнадцати килогерц, а у датчан уже были и такие, которые двадцать обеспечивали. Правда цена на машинки с рабочими частотами была связана «логарифмической» зависимостью — ну так и я не голодранка какая, мне для меня моих денег точно не жалко.