Но я даже договорить не успела: ко не подбежала Эльвира Андреевна:

— Елена, вас там срочно к телефону!

— Скажите им, пусть попозже перезвонят. Вечером, домой…

— Там вас Леонид Ильич у телефона ждет…

Ну да, Брежневу же не скажешь «перезвоните попозже». То есть я бы сказала, но вот Эльвира Андреевна… а подводить ее не хочется, она же мне так сильно в подготовке этого концерта помогала, да и не только в этом. Так что встала, попросила ее «пока приглядеть за пультом» и бегом направилась в ее кабинет. Взяла трубку, а в ней — тишина. То есть совсем тишина, ни гудков, ни даже шорохов каких. Я пару раз проорала в нее «Алё», затем уже почти повесила — но в последнюю секунду все же услышала в ней голос и снова прижала трубку к уху:

— Гадина? Я тут посмотрел на то, что ты вытворяешь там у себя возле дворца, и поэтому хочу кое о чем тебя попросить. То есть сразу предупреждаю: мне выступление твоих детишек очень понравилось, особенно эта последняя песня, хотя и первая… но оно и понятно, тебе же пока восемнадцать, детство в… в общем, играли детишки отменно.

— Последняя песня исполнялась я даже не знаю кем, Людочка просто ребят из зрителей пригласила.

— Это мы потом обсудим… то есть я о другом. Я тут позвонил на «Мелодию», а они мне сказали, что эти песни на пластинках они до конца года выпустить не смогут.

— А мне-то что за горе?

— Да тьфу на тебя! Ты научишься старших хотя бы дослушать? Не смогут они потому, что каких-то лаковых дисков у них не осталось. Та хоть знаешь, что это такое?

— Знаю.

— Теперь и я знаю, а еще я теперь знаю, что в СССР их вообще не делают, а покупают в Америке. Их только две компании делают, американские как раз, тут у меня записано какие, где тут, а, вот: «Аудио» и «Транско». И в этом году они нам больше уже не продадут…

— Почему?

— Потому что Фурцева всю выделенную валюту… неважно, а все, что на год закуплено было, уже на другие твои пластинки истратили. Ты можешь у бабушки своей попросить нам хотя бы пару сотен таких дисков прислать? Ну хоть сотню, а мы ей потом деньги вернем, только не очень скоро. Ведь не на пропаганду коммунизма диски эти проклятые нужны, а на твою, черт бы тебя побрал, музыку!

— Ладно, сама куплю Они дорогие?

— Да, очень. Но твои песни про космонавтов, и про не космонавтов особенно, не издать до летних школьных каникул было бы политически близоруко… то есть было бы обидно их не издать.

— Я поняла, но ведь в любом случае они не дороже денег. Куда лаковые диски везти?

— В СССР.

— Это я уже поняла, а точнее?

— Ты их купи, а куда везти… тебе скажут. И — спасибо за концерт!

Я — снова бегом — вернулась на площадь, но застала там только сматывающих кабели телевизионщиков. Которые на мой вопрос ответили, что Светлана Алексеевна «минуты три как уехала». Ну не обидно ли? Я так готовилась, «инструмент» свой, можно сказать, затачивала — а «вонзить» его в нужную мне жертву снова не вышло. Впрочем, еще не вечер. То есть вечереет уже, однако первого мая будет еще один концерт, и вот тогда…

И в размышлениях о том, что будет тогда, я не спеша отправилась домой. Пешком. В сопровождении почти что роты милиционеров…

Дяденьки милиционеры шли вместе со мной не потому, что они меня охранять решили, а просто возвращаясь к себе в отделение. У меня дом так стоял, на перекрестке двух улиц, и в доме напротив, через улицу, булочная моя любимая располагалась, а через другую стоял тот самый «мебельный», где я посудой разжилась. А через перекресток наискосок размещалась горбольница, и, вероятно, именно поэтому меня в булочной за медсестру принимали, хотя я что-то сестер в белых штанах там не видела. Впрочем, в последнее время такие вроде там шастать уже начали… неважно. Так вот, во дворе этого дома с мебельным магазином — в глубине двора, как раз за тем пустырем, где я строительство жилых домов наметила — горотдел милиции и разместился, так что мне с милиционерами просто по пути было, точнее, им со мной по пути. А шли они хотя и со мной, но меня никто не дергал, с вопросами дурацкими не подходил: они все же люди были взрослые, смогли заметить, что я иду злая и вся из себя задумчивая. И злая я была из-за того, что Светлану Жильцову «упустила», а задумчивая…

Задумчивость моя объяснялась просто: до меня дошло, что вся советская пластиночная промышленность полностью завязана на две совершенно американских компании. Ну, в общем-то, и хрен бы с ним, эти самые лаковые диски все же не безумные миллионы стоят. Но если весь годовой запас на «Мелодии» на мои песни и пляски потратили, то значит, что я очень много кого обделила. Очень много тех же «корифеев» — а они народ мстительный. Я же не славу народную у них забрать успела, а вполне живые деньги…

На славу этим корифеям точно плевать было: я из разговоров с парнями с «Мелодии» уже знала, что больше половины пластинок с их творениями еще в магазинах списывают как «неликвид», но их это вообще не волновало, ведь «потиражные» им платили не за проданные диски, а за отштампованные. А если их творения с Нового года уже не штампуют, то сразу «ой бяда, бяда, огорчение, разоримся, по миру пойдём»: им-то на славу давно уже на… наплевать, а вот денежки вынь да положь. И никого не волнует, что слава большинства из них давно протухла и сильно воняет, и что половина готового винила в помойки прямиком уходит, а репертуарная комиссия… Хотя какая комиссия, до нее еще лет так… несколько пройдет, а пока пластинки издаются… довольно странно. Но — забавно.

Очень забавно: если отбросить пластинки со всякими официальными гимнами и речами товарища Ленина, а так же все детские (включая учебные, конечно), то все остальные делятся примерно поровну. И одну половину полностью определяет Минкульт, а вторую — разные общественные организации, а первым в списке таких организаций стоит комсомол. Да, комсомольские организации массово посылают на «Мелодию» свои запросы, и из этого вала предложений выбирают то, что в принципе печатать не стыдно. Но выбирают не по количеству запросов на конкретные вещи, а… скорее всего, тут руководствуются принципом «кого проще будет записать» на студиях. Студий в стране много, и выбирают большей частью именно студийные «ответственные товарищи», которым, откровенно говоря, вообще плевать, будет ли хоть кто-то эти записи потом покупать.

Но зато в этой части конкуренция идет исключительно «ради славы»: за «эстраду» авторы получают, смешно сказать, по пять копеек с произведения — только не за каждую копию, а за сотню копий. То есть при среднем тираже в десять-пятнадцать тысяч авторам едва на пачку сигарет хватит… в смысле, на блок сигарет. А вот за другую половину постоянно идут уже чисто финансовые драки, и тут все же Минкульт оборону держит: две трети общих тиражей составляет «классика». Но и треть — это лакомый кусок: все же полтора миллиона пластинок в месяц, до пяти, а может до десяти миллионов «треков» — суммы-то уже более чем приличные. Но — на всех. То есть были на всех, а теперь пришла какая-то Гадина и денежки все себе прибрала. И ведь самое-то смешное, что количество выпущенных пластинок можно было бы раза в два увеличить, мощностей тиражных заводов хватило бы — но увеличить производство нельзя, так как матриц не хватает. А матриц не хватает, потому что в стране нет лаковых дисков…

И вот пока я неторопливо (и в окружении толпы милиционеров) продвигалась к дому, у меня — благодаря моей феноменальной памяти — возникла мысль. Даже не так, у меня возникла МЫСЛЬ! Но я уже до дому дошла и решила, что эту мысль подумаю все же завтра: ведь вот так, «с чистого листа» буквально, пару сотен полных неумех подвигнуть на абсолютно синхронное исполнение не самой простой вещицы было очень непросто и я здорово при этом устала. Так что я просто поужинала чем бог послал (то есть бутербродом с маслом и кружкой чая) и, «включив безэмоциональность», пошла спать. Ну да, еще пяти не было — но я действительно очень устала, причем точно не физически…