— Почему «чуть»? Разве я на вас еще недостаточно громко наорала? Ну так это можно быстро исправить…

Хорошая шутка, сказанная к месту и вовремя, настроение повышает у всех окружающих, а с хорошим настроением что угодно делается быстрее и лучше — так что еще до пяти (то есть до того, как первые исполнители начали подъезжать) на сцене все работы были закончены и все, что я хотела, тоже было сделано. Рабочие даже проложенные вчера кабели прикрыли какими-то резиновыми ковриками: ходить не мешает, а кабели не торчат где не надо. Эти коврики, как мне сказали, рабочие (по моему совету) откуда-то из Гданьского порта притащили. То есть я им не в порту их искать советовала, а просто такие коврики постелить — а они уже сами их нашли, причем даже цвета такого, что они на серой сцене не выделялись.

А в половине шестого уже и публика повалила. Вообще-то четверг — день совершенно рабочий, но в Гданьске много предприятий еще до пяти работу заканчивали, так что недостатка в зрителях тут не было. Самое забавное, что рабочие меня пригласили концерт посмотреть из какого-то «тайного закоулка»: техническому-то персоналу билеты не полагались, но рабочие все же изыскали способ фестиваль и без билетов посмотреть. А так как я, по мнению этих работяг, как раз «техническим персоналом» и была (хотя и «иностранным» — все же они уже выяснили, что я не полька), то «проявили классовую солидарность». И даже — поскольку я была все же в костюме (ага, в пурпурном) — мне откуда-то стул притащили.

Из этого закутка сцену были видно хотя и «сбоку», но все же видно было неплохо. И слышно тоже — так что я с некоторым удовольствием начало концерта посмотрела. Причем удовольствие испытала не от выступлений, а от того, что они были… какими-то неестественными. Каменные морды исполнителей, вычурные — и совершенно неестественные — позы: таких победить будет нетрудно. А я уже именно на победу, причем безоговорочную, и нацелилась.

А еще мне из закутка было хорошо видно подъезд, куда приезжали машины и автобусы с исполнителями, и когда я увидела, что из автобуса вылезают мои девочки, поднялась:

— Спасибо, товарищи, мне очень понравилось. И то, что я увидела, и особенно то, как мы обо мне позаботились. Но мне уже, к сожалению, пора идти.

— Пани, а как же ваше обещание выступить тут и всех победить?

— А я как раз выступать и иду. Надеюсь, вам мое выступление понравится…

И под веселые смешки польских работяг я пошла к свои девочкам. Ну что, у них у всех тоже настроение было отличное, и к выступлению все они были готовы. И даже то, что автобус минут на двадцать задержался, никого не взволновало: всем было понятно, что «мы успеваем». В том числе и потому, что как раз в выступлениях был объявлен небольшой перерыв «для смены декораций» — а это еще минут пятнадцать дополнительной форы.

Я к девочкам даже подходить не стала: меня они увидели, полностью успокоились. А когда на сцену работники стали рояль выкатывать, те, что в черных костюмах были, без малейшего напоминания с моей стороны пошли и все микрофоны там подключать. Ну в самом деле, зачем еще звуки разные издавать, если их я могу просто «усилием мысли» куда надо направить…

А к оставшимся подошла польская ведущая и принялась девочек о чем-то расспрашивать. Очень удобный момент: девиц я подобрала довольно крупных, а полька была не сказать что великаншей, на фоне девочек она вообще ростом не выделялась. И тоже в светлом платье была одета, так что я тихо подошла, тихо всех девочек в лобик перецеловала… И сообщила ведущей «неприятное известие» о том, что Жанна заболела. И рассказала, что мы без нее делать собираемся. То есть «то же, что и с Жанной, только без Жанны». Так что через пятнадцать минут она вышла на сцену и объявила:

— С чувством печали хочу сообщить всем зрителям, что объявленная в программе лучшая советская юная певица Жанна Рождественская из-за болезни сегодня выступить не сможет, хотя мы и надеемся, что к заключительному концерту она поправится и там исполнит приготовленные ею для конкурса песни. Но это не повод расстраиваться: на смену павшему бойцу всегда приходит другой. И в команде Советского Союза замена: вместо сошедшего с трассы игрока на поле выходит уже играющий тренер!

Девочки не спеша вышли из-за… того, что можно было назвать кулисой. Две «девочки в белом» с контрабасами (а «девочки в черном» им их нести помогали), затем три виолончелистки, которые уже сами виолончели свои несли. Их зрители встречали бурными аплодисментами, и ими же, разве что чуть менее бурными, встретили и шестерых скрипачек — но падение бурности скорее всего объяснялось тем, что скрипки-то девочки несли, а смычков у них не было. Затем вышли четыре девочки, которым я назначила роль бэк-вокала, и они выстроились за ранее выкаченным на сцену роялем. Тут уже аплодисменты стали менее уверенными, но когда на сцену вышла Людочка с клависами (это просто две палочки, которыми нужно друг об друга стучать), аплодисменты снова вспыхнули: насколько я выяснила, концерты, где она солировала, в Польше по телевизору несколько раз показывали — то есть ее в лицо люди узнали, а пластинка с записью «L’amour Est Bleu» тут уже почти в полумиллионе копий разошлась.

А я тем временем сама к выходу на сцену готовилась. То есть я-то знала, что сыграть смогу точно что угодно и на чем угодно, а вот насчет спеть у меня все еще оставались определенные сомнения. И я решила попробовать поработать через «нулевой адрес» — ведь чучелка говорила, что он вообще нужен исключительно для того, чтобы я «могла управлять сама собой». Правда, сама себя я лоб поцеловать точно не могу, но наверняка же есть и иной способ «самоподключиться», чучелка не стала бы мне туфту гнать. То есть способ есть, но я его еще не знаю. Или знаю?

Я провела рукой по пересохшим от волнения губам, вытерла пот, выступивший у меня на лбу — и «увидела», как на «картинке» сцены кроме зеленых «юнитов» появилась еще одна светящаяся область. Не на сцене, а внизу картинки, посередине. Нежно-сиреневого цвета, и по всему телу пробежала легкая дрожь. И я «себя почувствовала» вообще всю — так что, когда ведущая дождалась окончания аплодисментов и на краю сцены снова повернулась к залу, я ей мысленно кивнула и неспешно направилась к роялю. Вся из себя в пурпурном костюме, в белой шелковой кофточке — и шла ровно столько времени, сколько польке потребовалось, чтобы объявить:

— Встречайте: самый популярный композитор Земли, создатель и руководитель ансамбля «Барабаны Страдивари», автор и режиссер одного из самых популярных в Европе фильма Елена Мария Аделита Есения… — я заставила ее мое имя полностью произнести, потому что чувствовала, что быстро я тут идти вообще не могу, но имя-то у меня для этих целей самое подходящее, так что когда она закончила на мажорной ноте моё именование «Гадина!», я как раз села за рояль. А когда она начала объявлять «И она исполнить для вас…» я почти полностью отключилась от «окружающей реальности», мысленно проверила, что Зоя включила магнитофоны на запись, правильно выставила эквалайзер — и отдала команду «начинать». Да, управление собой — дело-то, оказывается, непростое, требует полного погружения в процесс — но зато я точно знала, что теперь-то все точно получится. И, дождавшись нужного такта, запела…

Когда чучелка мне выдала умение играть на музыкальных инструментах, она, бестолковая, обучила меня игре сразу на всех, которые людям доступны. Насколько я помнила, разные там музыковеды до одури спорят, какие музыкальные инструменты люди придумали раньше всего — и с большим перевесом в этих спорах почему-то побеждали сторонники барабанов. Чушь же очевидная: ежу понятно, что даже клависы — две звонкие палки, издающие звуки при ударе друг о друга — люди стали использовать куда как раньше, чем какие-нибудь бубны. И уж гораздо раньше, чем стали дергать тетиву лука для извлечения из них чарующих звуков. Но еще раньше, задолго даже до того, как люди научились палками друг о друга стучать, они использовали куда как более мощный (в плане звукоизвлечения) инструмент: собственную глотку. Инструмент практически непревзойденный и универсальный — и я, оказывается, им тоже вполне прилично владела.