— Бабушке вашей? Срочную?

— Да, бабуле, а… сейячас в Байресе раннее утро, если она успеет сегодня… да, срочную.

— Диктуйте.

— Покупай восемнадцать.

— Все?

— Да. Сколько с меня?

— Вам бы все шутить, Елена Александровна. Когда снова заедете? Я насчет новых пластинок уточнить хотела: дочка опять ваш автограф хочет, на пластинки со вчерашнего концерта.

— Пусть хочет дальше, я не знаю, когда пластинки получится выпустить: на ВСГ лаковых дисков больше нет.

— Уже есть, ваша бабушка диппочтой пятьсот дисков прислала, вчера пришли и мы их утром уже на ВСГ отвезли. И там сказали, что пятого или шестого начнется тиражирование ваших первомайских произведений. Нам они обещали из установочной партии половину отдать…

Вот так у меня прошел день второго мая: сразу куча приятных новостей. Правда, теперь в МИД хоть не приезжай: установочная партия — это тираж с одной матрицы, семьсот штук, и если МИДовцам половину отдадут, то у меня просто рука отсохнет автографы на конвертах писать. Там, конечно, не все такие коллекционеры моих закорючек, но все равно… Впрочем, за добро всяко лучше заплатить, а то оно и закончиться может. А добра мне эти канцелярские тетки много нанесли: концерт был полуторачасовой, это минимум три «гиганта», шестнадцать произведений, по сорок восемь копеек с каждого издания… если там хотя бы по миллиону пластинок напечатают, то через пару недель я свой личный «кассовый разрыв» закрою. А миллионный тираж — это семь комплектов матриц, на три диска по две стороны… мне и на концерт для девятого мая точно что-то останется, наверняка в ВСГ не захотят товарища Брежнева отказом в следующей его просьбе обидеть, а Фурцева «корифеям» много моих… то есть бабулиных дисков точно не даст…

Вот только девятое-то уже через неделю, запись мы сделать не успеваем, придется в прямом эфире работать… а с кем? И, главное, с чем? Зимой мне этот вопрос казался простым, ведь столько песен о войне хороших было создано… потом, там не получасовое выступление, которое было запланировано, можно сделать, а полноценный концерт часа на два — и все равно очень многое просто не выйдет в него втиснуть. Однако сейчас, когда до праздника оставалась всего неделя, оказалось, что «Барабанам Страдивари» на концерт идти просто не с чем. Вообще не с чем!

Казалось бы: те же «Журавли» — вообще беспроигрышный вариант, Расул Гамзатов в Хиросиму только в конце лета поедет и пока что он про бумажных журавликов даже и не слышал, так что «песня свободна». Да и он к песне имеет отношение, мягко говоря, очень косвенное: от него там только общая идея, он для нее вообще ведь ни слова не написал. Он, конечно, поэт гениальный — но только в качестве аварского поэта, а на русском он не то что стихи писать не мог, он и разговаривал-то с трудом: «и один булочка», как мне несколько человек когда-то рассказывали — это не анекдот, а самая что ни на есть быль. Наум Гребнев, который числится переводчиком стихотворения на русский, тоже к песне относится… немножко: из его перевода там только одна строфа осталась. А песню создал Марк Бернес, который просто взял перевод Гребнева в качестве «рыбы» и сделал на ее базе гениальный текст. А Френкель для нее написал не менее гениальную музыку — но без Бернеса песня бы нее получилась. В том числе и потому, что ее Марк Наумович выстрадал, вложил в нее всю свою душу и даже, можно без преувеличения сказать, отдал ей жизнь: на запись ее он приехал совершенно больной и после записи и прожил всего пару недель, так и не дождавшись ее публикации. И Френкеля для написания музыки он пригласил…

Или тот же «День победы»: Харитонов ведь сам воевал и слова эти он не просто написал, он в них выразил свое личное отношение, причем именно то, что он чувствовал после многих лет мирной жизни. И песня была именно «мужская», а я, хотя точно знала, что могу мальчишек «научить» петь ее лучше, чем получалось у Лещенко или у Кобзона, понимала: с этой песней детей на сцену выпускать просто нельзя. Или песню из «Белорусского вокзала»: ну куда с такой детям на сцену-то вылезать? И вообще детей на такой концерт выпускать нельзя, ведь, как знает каждый советский человек (точнее, будет знать, в чем я абсолютно уверена), День победы — это праздник со слезами на глазах.

Но главное, я осознала: есть хорошие песни, но покушаться на них и воровать — это величайшая подлость, какую только может совершить человек. А всякое пафосное однодневное дерьмо в такой день озвучивать — нельзя. И выходит, что и хорошие песни просто нельзя на концерт выставить, а уж плохие — тем более.

Во всем этом я нашла лишь один позитивный момент: кузявую отмазку. Так что в среду утром, перед тем, как в школу идти, я сняла трубку и позвонила Месяцеву:

— Николай Николаевич? Вы уж извините за столь ранний звонок, но я хотела вас просто как можно раньше предупредить: мои дети концерт девятого давать не будут, вы уж найдите им замену приличную.

— Гадина, ты с ума сошла? У нас же твое выступление уже в программе… ты еще и Леониду Ильичу обещала концерт дать девятого!

— Брежневу я сама сообщу, он воевал и он поймет причину моего отказа.

— Я тоже воевал, и что?

— И то. Я же все свои произведения именно под детей своих делаю, а это совершенно недетский праздник, он со слезами в глазах, и выступление детей на таком концерте будет насквозь фальшивым и просто оскорбляющим память тех, кто за нашу победу жизнь отдал. Нельзя в такой день детишек на сцены выпускать, дети должны дома сидеть и смотреть на то, как взрослые войну вспоминают. И вместе со взрослыми, со своими взрослыми, которые войну пережили, впитывать взрослые эмоции и проникаться гордостью за подвиги своих отцов и дедов. И еще больше их уважать…

— Гадина, ты представляешь, сколько нам на телевидении нужно будет работы провести, чтобы дыру в концерте заместить?

— Да, но…

— Погоди, я не договорил. Ты ведь абсолютно, на сто процентов права, мы за своей работой просто упустили самый важный момент, в чем-то даже идеологический, но и на это бы плевать. Но ты мне сейчас сказала главное: это праздник точно не детский. Да, я тоже воевал, и я понял почему ты отказываешься. Так что если Лёня не поймет сразу, вали на меня, а я ему объясню… хотя и тут ты права: он поймет.

— Я тоже так думаю.

— Да уж, работенки ты подвалила, нам теперь на сорока с лишним телецентрах программу передач менять… но ты вовремя: программу-то еще в газетах не напечатали, ее и исправлять получится проще… так что за это тебе отдельное спасибо. А с идеологическим отделом ЦК Леня, думаю, и сам разберется, на твоем примере им показав, что иногда важнее не сделать что-то вовремя, а вовремя что-то не сделать. Только я уж тогда тебя попрошу, если ему помощь в этом потребуется от тебя, ему помочь…

— Николай Николаевич, а вы не забыли, с кем говорите? Я всего лишь училка музыка в школе, «певичка» — и как я помогу Брежневу бороть идеологический отдел ЦК?

— Я не забыл, а ты у нас не просто учительница. Ты, конечно, Гадина — и этот тезис никто оспорить не может, но твое влияние… ладно, тебе же на работу, наверное, бежать уже нужно, да и мне тоже. Так что позже поговорим, без спешки и суеты. Все, пока! И до следующего концерта — но спрашивать «когда» я у тебя не буду… сама потом скажешь. Надеюсь, что скажешь скоро…

Вот не спится нашим руководителям, все норовят вскочить пораньше и на работу бежать, трудиться на благо советских граждан! А что об этом советские граждане (вроде меня, например) думают, им и дела нет! Леонид Ильич сам позвонил мне в четверг, без пятнадцати семь позвонил, а ведь я могла еще сладко спать целых пятнадцать минут! Но так как я уже и сама проснулась и даже завтрак успела приготовить (его только съесть осталось), то лишь ответила на вопрос Брежнева сердитым голосом что да, это я и есть.

— Гадина, мне тут Николай Николаевич сказал, что ты отказалась в концерте на девятое участвовать, а ведь обещала мне… и я, между прочим, тебе тоже кое-что за это обещал! И обещание свое выполнил! А я что, разбудил тебя? Уж больно голос у тебя неприветливый…