Сегодня в кондитерском отделе булочной вообще случился праздник алкоголика-сладкоежки: кроме «Бенедиктина» туда завезли еще и какой-то ореховый ликер, и мандариновый, и персиковый, и вишневый — и вот иду я такая, позвякивая пятью бутылками в сетке — и на входе в магазин встречаю Валентину Арсеньевну. Как-то мне даже неловко стало — но она на мое потенциальное пьянство внимания вообще не обратила:

— Елена Александровна, как хорошо, что я вас встретила! Удачно у нас в старом Гастрономе хлеб закончился, а то я и не знаю, где бы вас потом искала. У вас есть пять минут?

— Минуты-то есть, только я еще сегодня не жра… не емши… может, зайдете ко мне? Чайку попьем, поговорим…

— Наверное, можно: я ведь пока с вами не поговорю, не успокоюсь. А далеко идти?

— Да вон, в дом напротив. Правда, кроме чая и булок мне вас угостить будет нечем, я еще по магазинам не пробежалась: воскресенье, мне просто лень, да и устала я за последние три недели. Вот, сюда проходите…

— Уютная у вас квартира, но запах какой-то странный…

— Это канифоль еще не выветрилась: пришлось много паять. Потому что нужной аппаратуры у нас никто не делает, вот самой и приходится…

— Ну да, конечно. А я вот о чем вас спросить хотела: мне тут из профкома позвонили, у них уже — это в воскресенье-то, причем до одиннадцати — поступило больше двухсот заявок на зачисление в нашу студию детишек. И ведь просятся и на кларнет, и на саксофон, и на цитру, и на эту, как ее, челесту, и вообще черт знает на что!

— И какие проблемы? Студия-то платная, хозрасчетная, получите больше денег, наберете новых преподавателей…

— Откуда? В городе больше музыкантов нет, а из других мест нанимать, так у нас даже инженеры по три года в очереди на жилье стоят. Да и не в этом дело: мы уже занимаем все свободные помещения во Дворце, и даже в клубе тоже все каморки тоже для наших преподавателей под уроки заняты. Нам расширяться некуда и не с кем, а если заявки эти не удовлетворим, то я и не знаю, что будет…

— Ну, во-первых, волноваться просто рано: до первого сентября всяко никакого набора не будет. А до первого… вопросы-то решаемые, как-нибудь разберемся… как вам чай?

— Чай просто замечательный… а как разбираться-то? Я, правда, знаю одну девочку, из Москвы, которую в принципе можно привлечь, по классу кларнета. Но ей ездить далеко, не знаю, согласится ли она…

— Вот и отлично, у вас уже какой-то задел намечается. А со всем прочим… ну-ка, подождите минутку, я только позвоню быстренько и узнаю, можно ли со всем остальным будет помочь…

Я пододвинула к себе телефон и набрала очередной «знакомый номер»:

— Добрый день, надеюсь, не разбудила?

— Гадина? Рад тебя слышать и от души поздравляю: ты вчера вообще чудеса сотворила. Мне уже Николай Николаевич звонил, сказал, что уже с десяток иностранных телекомпаний забрасывали удочки на предмет приобретения лицензий на показ твоего концерта. А еще он и о финансовых результатах мне доложил, и я думаю, что твое начинание партия всемерно поддержит.

— А откуда он… впрочем, неважно. Спасибо за поздравление! Но я немножко по другому поводу.

— Ну, излагай.

— Тут у нас очередь на запись в хоровую студию выстроилась от Москвы до самых до окраин, а расширять ее просто места нет. И я вот что подумала: за Дворцом у нас пустырь, и если там выстроить новенький, скажем, дворец музыкальных пионеров…

— Это-то несложно, но вот где средства на это взять? С концертов-то студия разве что на дверную ручку такого дворца заработает.

— А я что-то про них сказала? Мне нужно лишь разрешение на такое строительство…

— А ты что, за свой счет его строить хочешь? Или бабушку свою выпотрошить решила? Хотя и сама… у тебя же уже сколько пластинок вышла, музыку твою по всем радиостанциям крутят… Значит так, я разрешение протолкну, но с условием: только за наши советские деньги, причем на те, что сама тут заработаешь. Согласна?

— Именно это я и просила, но это пока не все: студии преподаватели новые потребуются, а в городе их селить тоже негде. Но напротив моего дома пустырь…

Леонид Ильич на том конце трубки аж поперхнулся от смеха:

— Ну ты, Гадина, и даешь! Дяденька, дайте попить, а то так есть хочется, что и переночевать негде… Ладно, считай, что уговорила, но на тех же условиях: за советские рубли. У тебя все?

— Почти. Вы мне еще архитектора пришлите, который наш дворец строил: не хочу, чтобы здания вразнобой смотрелись. И по возможности поскорее: мне все это нужно до первого сентября уже закончить…

— Ну ты и нахалка! Но, если уж совсем откровенно, право на нахальство свое уже заработала. На новоселье-то пригласишь?

— Я не знаю: студией-то не я управляю, я тут вообще просто мимо проходила…

— Ну, что ты у нас проходимица та еще, я уже понял. Ладно, успеха в начинаниях! Ведь это же надо: мало, что Гадина, так еще и нахалка редкостная… И ты это, когда пластинки с этого концерта выйдут, мне их со своими автографами пришли. Всё, пока, счастливо оставаться…

Я положила трубку и, повернувшись к Валентине Арсеньевне, сообщила:

— Ну, все что могла, сделала. Если никто ничего не напорет, то с сентября у вас и места будет достаточно, и жилье для молодых музыкантов-преподавателей появится, не сказать, что в избытке, но работать уже будет можно.

Но не успела я это договорить, как телефон уже сам зазвенел. Я сняла трубку:

— Гадина, я вот что спросить забыл: когда у тебя следующие концерты намечается?

— Господи, можно мне хоть пять минут спокойных выкроить чтобы пописать сходить?

— Спасибо за комплимент, разрешаю, сходи. Так когда?

— Раз обещала… На первое мая и на день пионерии, хватит этого?

— А на девятое?

— Я пойду удавлюсь…

— Вот три концерта дашь — и давись, но не раньше. И да, я с архитектором уже договорился, он к тебе завтра заедет, часиков в шесть… в дворец твой.

— Это его Дворец.

— Был его, а теперь вся страна знает, что твой, и не перечь больше. Да, мне товарищ Месяцев сказал, а тебе, наверное, забыл: бабуля твоя с гастролями на следующей неделе в Москву приедет. Но к тебе мы ее пустить не можем, сама понимать должна, так что готовься её тут встречать: у нее выступления будут в ЦДКЖ.

— Господи, да когда же я сдохну-то?

— Надеюсь, что очень нескоро. Ладно, всех тебе благ… хотя ты их и сама возьмешь сколько захочешь. Счастливо! Гадина ты наша…

Леонид Ильич был человеком занятым, но заботливым. И он мне позвонил в понедельник в семь утра, поинтересовался, не передумала ли я заниматься постройкой «Дворца музыкальных пионеров» за свой счет и напомнил, что ко мне в шесть приедет архитектор. И я узнала, что фамилия этого архитектора — Троцкий! Правда, Леонид Ильич на всякий случай предупредил:

— Это не тот Троцкий, который Бронштейн, а настоящий, прирожденный Троцкий. Но он еще до войны фамилию поменял, так что ты забудь, что я тебе про Троцкого сказал, а то может неловко получиться…

Ну что, мне все равно нужно было просыпаться и идти на работу. Последняя неделя перед каникулами, самая напряженная работа. Не потому, что программа такая была, а потому что дети уже мысленно отдыхают и хрен их учиться заставишь. И мне вроде на это и наплевать было, по музыке ни экзаменов, ни каких-то «сложных для понимания тем» — но плевать мне все же было нельзя: я считала, что пятый «Б» просто обязан учиться на отлично. Причем почти поголовно, на одного ученика мне точно было наплевать — раз уж он мне старался в душу плюнуть. Нет, я не мстительная, но если человек учиться не желает, то заставлять его ума набираться — точно не моя забота.

По понедельникам у меня, как и раньше, занятий с учениками не было, но работы-то невпроворот было: я уже пообещала для хоровой студии на вырученные деньги по крайней мере пяток хороших скрипок добыть, а иного способа, как самой их сделать, я за такие деньги вообще не видела. И предполагала, что я просто накуплю в ГУМе лакированных дров, но ведь в столярке-то школьной у меня уже несколько разобранных скрипок валялось, и даже два контрабаса, так что можно было к работе приступать. Даже нужно было приступать: изготовление приличной скрипки — дело очень небыстрое. Хорошо еще, что я успела затариться рыбьим клеем, так что и простоев вроде не ожидалось. Но все равно у меня на скрипку класса «Гварнери» меньше двух дней ну никак не уходило, да и копии «Страдивари» я, как не старалась, больше одной в день сделать не могла.