Когда я немного успокоилась, ко мне подошла Людочка:

— Елена, а я ведь лучше бы Машки сплясала! — девочка пока что единственная смогла выполнить мое «условие» и уже получила право «называть меня просто по имени».

— У тебя бы сил не хватило, Машка двойное сальто, не прекращая на скрипке играть, сотворила, а ты… у тебя просто мышцы еще маленькие.

— Ну да, но сила-то мышц растет как квадрат роста, а масса тела — как куб. У меня на кило сивого веса сил побольше будет!

Ну… да, то есть я не уверена, что это так оно и есть, но именно так я детишкам и говорила: вспомнилось откуда-то «ценное замечание». А то, что дома я все это сама «для проверки» проделала, вообще не аргумент: я и полсотни миль в море проплыла, не задохнувшись… Но вот Людочку мне стало немного жалко: она чуть ли не единственная, кто к музыке всей душой стремился — и тут такой обломчик. И я у девочки спросила:

— Людочка, а ты хочешь стать знаменитой музыканткой и танцовщицей?

— Какие вы глупости спрашиваете! Нет, конечно, я хочу стать инженером-химиком, как мама.

— А музыка, танцы…

— А это чтобы просто радоваться! И друзей радовать, и маму…

— Так, ты, конечно, молодец и мысли у тебя молодецкие, а насчет танца… Тамара Григорьевна, а вы не сможете мне для девочек к среде несколько новых платьев сшить? Я вам сейчас нарисую, какие… вот, примерно так. И чтобы вторые юбки быстро отстегивались. И вот такие к платьям шапочки…

— На Людочку?

— Нет, на других… — я прикинула, кого можно будет взять на подтанцовку, — думаю, восемнадцать комплектов… нет, двадцать два.

— А юбки из чего шить?

— Даже не знаю, что-то вроде ткани, из которой девочкам ленты для бантов делают. Мне главное, чтобы они так сами стояли…

— Есть у нас ткань, дерьмо-дерьмом… прости, Людочка, жесткая, но зато не мнется и форму держит. Если для танца…

— Сделаете до среды?

— Да завтра до обеда уже сделаем, если срочных заказов в цех не поступит, конечно. Сейчас с девочек мерки сниму…

— А на Людочку вот что мне хочется…

— Тоже не вопрос… так а тут что? Впрочем, белой лайкры у нас на десять Люд хватит и еще останется. Туфли… девочка, у тебя размер обуви какой? На складе реквизита напрокат возьмем, там таких много. И это, Елена Александровна, я вам тогда счет в среду принесу, но вы уж постарайтесь, чтобы до субботы оплата прошла. А то потом минимум дней на десять все платежи задержатся. На кого платежное-то писать? На телевидение?

— Нет, мне счет-фактуру просто принесите. Я сама в кассу наличными отвезу, мне так проще будет. А если вдруг времени у ваших швей не хватит… мне все это в среду в два часа кровь из носу нужно, так что вы своим там скажите: за работу я им отдельно заплачу сколько скажете, и без ведомости. А еще… мне бы мальчишкам тоже костюмчики пошить, вот такие. Только нужно, чтобы носочки не скользили.

— Тоже можно. Вам цвет подошв очень важен? Нет? Сошьем их из тика розоватого в два слоя, а на подошвы прозрачную резину капельками приварим… Когда можно будет девочек-то обмерить?

— Ну, а нас еще с полчаса запись будет, а потом вы этим и займетесь. Или вы спешите?

— Спешила бы, и то бы не ушла: такое вообще раз в жизни увидеть можно!

— Спасибо! Итак, мальчики и девочки, а так же дяди и дяди, приступаем к продолжению. Виталий Сергеевич, я вам буду заранее говорить, куда боковые камеры направлять, а потом где-то за пару секунд до переключения буду просто номер камеры для записи сообщать. Ну что, все готовы? Начали!

В четверг рано утром Николай Николаевич позвонил Леониду Ильичу:

— Леня, вставай быстро, все бросай и приезжай в Останкино!

— И что там у тебя такого страшного случилось?

— Ты должен это видеть!

— Ты о чем?

— О том, что Гадина наша для праздничного концерта записала!

— Так первого и посмотрю, ее концерт во сколько, в девять-тридцать транслироваться будет?

— То, что ты должен увидеть, мы в эфир пускать не будем, но увидеть ты это должен до того, как мы ленту сотрем к чертям собачьим!

— Что-то сильно анти… а стирать-то зачем?

— Ну, я пока еще думаю, стирать или не стирать… чтобы в эфир случайно не ушло, и стирать мы будем, конечно же, не все, но…

— Так, ты горячку не пори. У меня сейчас пара часов есть, я приеду, ты мне все покажешь…

Леонид Ильич любил ездить быстро, а в Москве в шесть утра это и проделать не очень сложно, так что через полчаса он, вместе с встретившим его у входа в телецентр Месяцевым, зашел в аппаратную:

— Ну, что там у тебя?

А спустя десять минут он задумчиво произнес:

— Гадина — она гадина и есть, она же на наших глазах все наши оркестры с говном смешала. То, что девочки-школьницы канкан танцуют — это, конечно, не очень по-пионерски, но непристойностей Гадина не позволила, у нее с этим строго, а детишки-то вон как веселятся! А так как они при этом еще и играют музыку сами… Сами играют или кто-то за них за сценой отдувается?

— Сами, все сами. Операторы наши, когда снимали все это безобразие, от удивления дар речи потеряли на полчаса: Гадина их после крыла, сопляками неразумными в смысле обзывала и даже дебилами слепоглухонемыми, так как она хотела какой-то кусок другим планом записать, а, говорит, дети второй раз такое уже исполнить не смогут: кураж закончился. Но ей никто и не возразил даже…

— И я операторов понимаю. Но, думаю, что стирать такое тем более нельзя, раз повторить невозможно. И по телевизору это показать не только можно, но и нужно: и дети старались людей повеселить, и… мы же на весь мир этим прославим советские школы! Если в маленьком городке простые школьники так могут, то… Это все? я могу досыпать ехать?

— Ну, почти все остальное тут уже обычное. То есть для Гадины обычное, опять эти «Барабаны» классику исполняют по-новому, я после такого всегда думаю, уж не разогнать ли оркестр нашего радио и телевидения за унылость и рукожопость. Но вот под конец концерта она такое выдала! Причем режиссер наш случайно услышал, что выдала она это только потому, что девочка, как ее, Люда Синеокова, Гадине пожаловалась, что ей тоже станцевать хочется, а для канкана она просто ростом не вышла.

— И?

— Да погоди ты, сейчас пленку в нужное место перемотают… Она там же костюмы у своей закройщицы заказала, то есть точно до этого ничего такого не планировала. И работы сверхурочные портнихам из своего кармана…

— Да у нее карман побольше всего городского тамошнего бюджета, она из него постройку нового дворца для детишек оплачивает.

— Да я не о том, вот, смотри: это она в понедельник в три дня придумала, а в среду в два детишки уже и исполнили… Ну, как тебе?

— Да уж. Она и балет Большого театра в привокзальный сортир спустила. Этой Синеоковой сколько лет-то?

— Десять.

— Совсем еще ребенок… но «Знак почета» уже заслужила. Или ты иначе думаешь?

— «Знак почета» — это мальчишке, который ее держит. А ей не меньше, чем «Знамя».

— Поразбрасывайся у меня орденами! Хотя, может, ты и прав, но решать будем в ЦК, коллегиально. После того, как весь концерт ты по телевизору покажешь. Весь, ты понял?

— Как говорит Гадина, чего уж тут непонятного… Весь — так весь. А названия произведений мы понизу титрами пустим. Гадина сделала машинку забавную, если с камеры черные буквы на белом фоне передавать, то в канал картинка с другой камеры или с магнитофона идет с белыми буквами. Удобно…

— И у кого такую ее бабка купила? Одной-то, наверное, телевидению мало будет. Правда, вопрос в цену упрется…

— Гадина сказала, что коробочка эта рублей в сто обойдется.

— Так купи!

— Так не у кого! Она ее сама сделала! А схему не дает, сказала, сами смотрите в готовой…

— Не хочет секрет фирмы передавать?

— Хуже: она схему даже для себя не рисовала, из головы ящичек собрала. Из того, что под руку подвернулось, а наши инженеры там половину деталей даже опознать не смогли пока. Да и катушки разматывать и снова наматывать — дело рискованное, после такого машинка и работать может перестать…