Я улыбнулся. С таким подходом к делу, воевода Мазовецкий сразу же расположил меня к себе. Он чётко обозначил условия, решив играть в открытую. Будучи человеком ещё в прошлой жизни уставшим от «деловых переговоров», я был безмерно ему благодарен. Подняв свою кружку, я сказал:

— За честность! Nous trinquons à l’honnêteté!

Анри д’Арамитц тоже усмехнулся и наконец-то оторвал взгляд от панночки Эльжбеты. Он поднял свою кружку. Мы вчетвером чокнулись и опрокинули в себя водку. Чернобровая пила наравне со всеми и даже лёгкого румянца не появилось на её бледных щеках. Я с опаской глянул на гугенота. Анри ещё не начал хмелеть, слава Богу, но чуток порозовел. У меня, признаться, начало гореть лицо. Я снова закусил. Когда по телу разлилось тепло, сказал:

— Его Величество, я думаю, прекрасно представляет себе опасность, которую представляет Шведское Королевство.

— Какой хозяин не знает, кто из соседей точит на него зуб? — пожал плечами воевода.

— Мы вам соседи, — ответил я. — А северяне враги нам всем.

Воевода Мазовецкий рассмеялся.

— Так ведь и Король Шведский то же самое про вас может сказать!

— Но, если Карл Густав получит Балтику, мы не получим ничего.

Я понимал, что условия, написанные Алексеем Михайловичем… мягко скажем не слишком выгодные для Речи Посполитой. Мне пришлось взять на себя и смелость, и ответственность.

— Значит нам лучше раздавить ваших усатых холопов на юге, а потом уже защитить свой Север, — усмехнулся Мазовецкий.

Его дочь кивнула, впервые проявив хоть какое-то участие в беседе. А потом, Анри д’Арамитц, внезапно заговорил на пусть ломанном, но польском.

— Если не успеет, потеряет всё.

— Твой друг нас понимает? — улыбнулась чернобровая. Она стрельнула глазами в мушкетёра, и тот тут же отвернулся. Тогда девушка негромко рассмеялась.

— Понимаю половину, — сказал Анри, так же по-польски. — Но могу отвечать.

— Быстро ты толмачом сделался, Анри, — снова улыбнулась девушка. Тогда гугенот окончательно сник. Я улыбнулся и толкнул его в плечо, чтобы собрался.

— Пусть так, — махнул рукой воевода Мазовецкий. — Не успеем, вам же лучше. Зачем договор, в чём выгода Московии?

— В том, что война на два фронта всех истощит. Поубиваем друг дружку на юге, всё равно вместе выступим против шведа, когда он нападёт. Будем обескровленными. Думаете, татары не придут поживиться? А может турки? — сказал я.

— Может Христос завтра воскреснет. Это не разговор, француз.

— Тогда вернёмся к Балтике. Никому из нас не нужно, чтобы она отошла Карлу Густаву.

— И что предлагает твой Царь?

— Мой Король в Париже, — холодно поправил я. — А мой наниматель предлагает совместный контроль над Ригой и Нарвой.

— Условия?

— Порт общий, на пять лет. Все дела третейским судом. Двое ваших, двое наших, один со стороны. Гарнизоны поровну, ротации раз в год. Коменданты соправители, по одному с каждой стороны. С правом вето, всё по-честному. Сбор с кораблей не завышаем, а то сами себя задушим.

Воевода кивал, слушая меня. Когда я закончил, он спросил:

— Откуда пятый в суды?

— Ганза кажется нейтральной.

— Ганза нас по кругу… ох, — воевода Мазовецкий покачал головой. — Не найдём мы пятого судью, француз, чтобы по чести было. Или вашим подмахнёт, или с нашими согласится.

— Кто не включён в борьбу за северные моря?

— Кто не включён, тот всё равно свой интерес будет иметь. А кто без интереса, тот отщепенец, без роду и племени. Не найдём мы пятого.

— Лютеранец, кальвинист, англиканец, — вновь включился Анри. — Не католик, не православный, но христианин. А откуда… не могу знать. Но подойдёт любой…

— Священнослужитель? — подсказала чернобровая. Анри с улыбкой кивнул.

— Протестанты нехристи, хуже ваших чубатых, — сплюнул воевода на пол. Анри глянул на него, и рука мушкетёра дёрнулась к шпаге. Я и сам сжал кулаки. Плевать на мои чувства. Моя любимая женщина и мать моей дочери принадлежала к этой религии. Поэтому я чуть наклонился вперёд и сказал:

— Если мы хотим прочного мира, воевода, нам нужен эдикт о веротерпимости.

— Я не говорил, француз, что хочу мира с твоим хозяином.

— Отец, — внезапно вмешалась чернобровая.

Эльжбета положила ладонь поверх руки воеводы. Тот вздохнул, поглядел на дочь. Затем качнул головой.

— Опустим, француз. Никогда такие эдикты не работали.

— Во Франции, в конце концов, сработал, — сказал Анри д’Арамитц.

Я кивнул. Воевода Мазовецкий снова разлил всем водки. Потом сказал:

— А земли?

— Мы заберём только то, что вы отняли у русских пока у них, не было Царя.

— Конечно! А сейчас обернись конём, да скачи в Краков, королём! — рассмеялся воевода. — Чёрта лысого мы вам отдадим, эти земли всегда были нашими.

— Чем дольше будем спорить, тем ближе Царь Алексей Михайлович продвинется, — пожал плечами я. — Лучше остановиться сейчас и пойти на Швецию. Смоленск вам уже точно не вернуть. А дальше что?

— Вот сукин сын… ну положим и так. Как воевать со шведом будешь?

— Вы им в брюхо бьёте. Ливонию отбираете, всё, до чего дотянетесь. Мы с востока. Порты делим вместе, как я и сказал. Остальное, кто взял, того и крепость. Мир устанавливаем хотя бы лет на пять.

— А юг? Там наши земли, и, если бы вы холопов к себе не приняли, мы бы их давно к ногтю прижали.

— Этого мне знать не велено, — вздохнул я. — Но если казаков к «ногтю прижать», сами будете с турками и татарами разбираться?

— Всю жизнь разбирались и сейчас разберёмся. Но я тебя услышал.

Воевода будто бы смягчился. Было ли дело в том, что рядом с ним была дочь? Или же он и сам был согласен с тем, что война на два фронта неизбежна? Так или иначе, но мужчина поднял кружку и произнёс:

— Твои слова услышит мой Король. А дальше, все в его руках, и руках Божьих.

Мы снова выпили.

Последующий разговор с Яном Казимиром был ужасно коротким. Фактически, я успел только поклониться, передать одну грамоту и получить вторую. С ответным предложением для Алексея Михайловича. После этого уже всё переходило в руки Алмаза. Я прекрасно понимал, что настоящие переговоры, будут проходить без наёмника из чужой страны. Долгие, нудные, с выгрызанием каждой пяди земли. Я был нужен, чтобы с разбегу ударить головой в ворота и проверить: крепко ли они заперты. Вот только меня такой расклад совершенно устраивал.

Повезло, что Ян Казимир сам добавил в свою грамоту требования об общем выходе в Балтику. Таким образом, Алексей Михайлович не сразу узнает о моей самодеятельности. Беспокоили меня в недолгие дни пребывания в Орше лишь две вещи. То, что я понятия не имел, был ли среди приближённых к Яну II Казимиру шведский шпион, это раз. Конечно, поляки должны были разбираться со своими шпионами сами… Вот только шпионы эти могли расстроить мои планы по подписанию мирного договора. Поэтому мне пришлось провести несколько не очень разумных, с точки зрения экономии, переговоров. Грубо говоря, хорошенько поссорить золотыми луидорами. Разумеется, если бы я делал это среди приближённых к Яну II Казимиру, я бы сразу спалился перед нашим шпионом. Мне пришлось подкупать самый простой люд. Иногда и самый неприятный. Я поручил им следить за единственным подозрительным человеком, с которым меня свела судьба.

Второй проблемой был Анри д’Арамитц. После встречи с Королём Речи Посполитой, наш гугенот отправился искать свидания с чернобровой. Я беспокоился за друга. В конце концов, то что нас не посадили на кол из-за предложения мира, не означало того, что не посадят за другие проступки. Вроде попытки подкатить к дочери воеводы. Дело осложнялось ещё и тем, что я вообще ничего не смог узнать об Эльжбете. Эта девушка как будто появилась из ниоткуда.

Её хорошо знал только родной отец. Даже его солдаты ничего не могли рассказать о ней. Каким бы правдами и неправдами я не пытался вытянуть из них хоть словечко. Угощал вином, подкупал, втирался в доверие, распевал вместе с ними единственную песню на польском, что знал. Ну, точнее, я умел играть её на гитаре и примерно помнил какие-то фразы. А уже Зубов помог мне подобрать ноты на местном струнном музыкальном инструмента и вспомнить нужные слова. Разумеется, это была не народная песня.