Мушкетёр вздохнул и покачал головой.

— Да как кто… воевода Мазовецкий.

— Тогда пойдём к нашим и всё расскажешь, — улыбнулся я, но Анри вдруг меня остановил.

— Нет, послушай. Я бы хотел обсудить кое-что с тобой наедине.

— Боже. Что-то связано с унией или союзом? — спросил я.

Наконец-то Анри тихо рассмеялся.

— Нет, Шарль. Я хочу поговорить с тобой, как с братом по вере.

— Я не думаю, что я прям настоящий гугенот, Анри. Ты в этом куда мудрее меня.

— И тем не менее, старый друг. Мне больше не с кем обсудить один деликатный вопрос.

Я кивнул и вместе мы отошли с недавно освободившемуся столу. На нём играли в зернь — те же кости, только кости для этой игры красили в разные цвета. Но наступил вечер, и игроки разошлись к большим кострам, устраиваясь спать. Алексей Михайлович запретил солдатам праздновать. Никто не мог знать, что выкинут шведы или даже наши новые союзники поляки.

Мы уселись за стол. Вокруг почти никого не было, но гугеноту всё равно требовалось время, чтобы начать. Прошла минута или две, прежде чем д’Арамитц наконец заговорил.

— Дело в Эльжбете, — сказал мушкетёр.

— Мог бы и догадаться, — усмехнулся я.

— Мы встретились, потому что её отец отправился вместе с войском польского короля. Дважды гуляли вместе, когда армия останавливалась. На третий раз, воевода нас выследил.

— И схватился за саблю?

— А я за шпагу, но не мог же я убить будущего тестя?

— Похвальная рассудительность, — улыбнулся я.

Тогда мушкетёр смерил меня своим самым холодным и убийственным взглядом, из всего его арсенала. Я, кажется, даже успел соскучиться по этой ледяной маске Анри д’Арамитца. Но подавив новую улыбку, я сказал:

— Извини, друг. Продолжай.

— Я пропустил удар, Эльжбета закричала. Тогда мы отложили оружие. Воевода подумал обо мне невесть что, и обвинил в том, что я хочу опозорить его единственную отраду. Я… я сказал, что хочу на ней жениться.

— Ты молодец, — серьёзно ответил я.

— Шарль, они католики! — повысил голос Анри и ударил кулаком по столу. Я кивнул.

— Согласен, католики и есть. Но я принял вашу веру, когда женился на Анне и…

— Эльжбета и её отец никогда не согласятся. Они… какие-то совершенно немыслимые байки выдумали про все наши ветви. Никто даже слыхом не слыхал о Кальвине. Эти люди…

— Во власти предрассудков? — с улыбкой подсказал я.

— Да! — новый удар по столу.

Меня это уже начинало напрягать. Я вообще не мог поверить в то, что Анри по какой-то причине может потерять контроль над собой.

— Может всё-таки вина?

— Ты знаешь, что я не стану.

— Как будто мы столкнулись с очень важной проблемой, друг. Знаешь, как говорят ребята, на которых мы работаем?

— И как же?

— Тут без бутылки не разберёшься, — усмехнулся я. Анри тоже хмыкнул.

Я быстро сбегал за вином и кружками. Мне бы и в голову не пришло пытаться налить д’Арамитцу водки. Разлив по кружкам вино, я поднял свою и сказал:

— За твою прекрасную чернобровую Эльжбету.

Анри наконец снова улыбнулся, и мы выпили.

— А теперь продолжай, — сказал я.

— Она католичка, я гугенот. Её отец никогда не разрешит ей изменить своей вере, а католики… ну, нам ведь нельзя жениться.

— А ты? — спросил я.

— Что я? — не понял мушкетёр.

— Ты не думаешь принять католическое крещение? — я сказал самым невинным тоном, каким только мог.

Но Анри посмотрел на меня как на безумца. Он опустил кружку на стол, натянул на лицо свою ледяную маску. В лунном свете она была особенно жуткой. Я сразу же пожалел о том, что пару минут назад скучал поэтому.

— Предать то, во что я верил всю жизнь?

— Ты не поверишь, но я буквально вчера перед битвой цитировал де Порто Писание.

— К чему это?

— Я говорил о том, что муж должен принимать за свою жену любые страдания, если хочет любить её также, как Христос любит Церковь, — объяснил я. — А тебе я скажу кое-что иное. Тот, кто хочет спасти свою душу, потеряет её. А кто потеряет её за меня, тот спасёт.

— Ты давно заделался в пастыри, Шарль? — холодно спросил Анри. Мне оставалось только пожать плечами.

— Считаешь, Господь послал тебе новую любовь, только чтобы тебя наказать?

— Может быть, — мрачно ответил мушкетёр.

— А я нет. Мне кажется, чернобровая это Судьба, Анри. Вот скажи, неужели каждый католик попадает в Ад только за то, что он католик?

— Наверное, нет, — вздохнул д’Арамитц.

— А готов ли ты отяготить душу любимой тем, что она перестанет чтить своего отца? Если она вдруг сбежит с тобой и станет гугеноткой? У тебя осталась семья?

Анри покачал головой.

— А у Эльжбеты осталась. Хочешь лишить её семьи?

— Нет, — вздохнул Анри.

— Получается, тебе придётся уподобиться своему герою и величайшему королю Франции, а может всей Европы, — рассмеялся я. — Не даром, вас даже зовут одинаково.

— Что ты хочешь сказать? — устало спросил Анри д’Арамитц.

— Что Эльжбета стоит мессы, мой друг.

Д’Арамитц рассмеялся. Он ничего больше не сказал. Но по его взгляду я понял, что мушкетёр именно это и хотел от меня услышать. Может быть, сам он в себе в этом и не признавался. В любом случае, мы отправились спать.

Следующий день прошёл спокойно. Алексей Михайлович и Ян II Казимир, вместе со своими доверенными людьми отправились на переговоры. Между нашими лагерями разбили большой шатёр, где великие люди обсуждали свои великие дела, до самого заката. Когда Царь вернулся, я и не знаю. Мы были заняты похоронами и осмотром наших раненных. Обессиленные, уже далеко за полночь, легли спать.

Вот только долго мне проспать не удалось. Через пару часов, меня разбудил один из гасконцев. Он тряс меня за плечо. Я открыл глаза, мгновенно приходя в себя и вставая с лежака.

— Поляки решили напасть всё-таки? — шёпотом спросил я.

Гасконец качнул головой. Его освещало пламя небольшой свечи.

— Месье, вас просит разбудить какой-то русский.

— Дворянин?

— Вроде нет. Из пушкарей.

Я сразу же почувствовал неладное.

— Веди, — только и сказал я.

Вместе с гасконцем мы вышли из палатки. Он указал на мужчину, стоящего поодаль. На нём действительно была форма пушкарей. Если я что-то понимал в русской армии этого времени, дворянином он быть не мог. Я быстрым шагом подошёл к нему.

— Как вы посмели? — холодно спросил я по-русски.

Мужчина спокойно оглядел меня, с головы до ног.

— Я знаю, что вы сделали, месье, — сказал он.

Но самым странным было то, что говорил пушкарь на французском.

Я смерил пушкаря взглядом, таким же пристальным, как и он меня. Секунду мы оба молчали. Незнакомец едва заметно улыбался, явно чувствуя своё превосходство. Я только усмехнулся.

— О моих подвигах все знают. Я взял Аррас, Бапом, Смоленск и Витебск. Мои гасконские стрелки сражались под Рокруа и сейчас мы выиграли битву. Что именно ты знаешь? — спокойно ответил я.

— Я знаю, что вы отдали русским свои чудо-ружья, — улыбка пушкаря угасла.

— Кто ты такой и кому ты служишь? — пытаясь скрыть облегчение, сказал я.

Конечно же, сейчас меня куда сильнее бы беспокоило, если вскроется информации о застреленном мною короле Швеции.

— Его Величество и Его Преосвященство об этом тоже вскоре узнают, — пожал плечами я. — Вы же не думаете, что я бы попытался это скрыть?

Пушкарь — точнее, тот, кто надел эту форму — помрачнел.

— И всё же, — сказал он. — Я пошлю и своего человека, чтобы Мазарини узнал о вашем предательстве.

— Почему предательства? Франция получит точно такие же ружья.

Шпион Мазарини посмотрел на меня с недоверием.

— И почему я должен вам верить, месье д’Артаньян.

— Шевалье.

— Не думаю, что вы достойны этого титула.

— Вы на волосок от дуэли, кем бы вы ни были, — спокойно ответил я. Шпион усмехнулся.

— А вы на волосок от смерти.

Из темноты вышел человек. Гасконский стрелок, которого я знал уже несколько лет держал в руках арбалет. Охотничий, почти бесшумный. Он вздохнул и сказал: