— Мазарини уверен в докторе Бурдело? — улыбнулся Карл Густав.

— Как в лекаре. Пьер может быть франтом, может чересчур увлекаться балами, но для Франции важно, чтобы дочь человека…

Я замялся, но Карл Густав доброжелательно продолжил за меня:

— В которого Ришелье вложил столько денег?

— Пусть будет так. Для нас важно, чтобы девушка, мы надеемся помнящая о старой дружбе своего отца, была в добром здравии.

Карл Густав тихо рассмеялся, когда я сказал про «дружбу». Понятное дело, что пфальцграфа это слово позабавило. И что никакой веры в добрые намерения Ришелье у него не было.

— Как скоро Франция объявит войну Свободным Нидерландам, которые так рвалась защитить от Испании? — спросил он.

— Не могу знать, пфальцграф. Но между Швецией и Францией целая Империя. Даже если мы, по воле Божьей, станем соседями… разбираться с этим будут уже наши внуки.

— Ты не задумываешься о своей ответственности перед внуками?

— Я не король и никогда им не стану? А ты? — безо всякой задней мысли ответил я.

Карл Густав не ответил. Мы проехали порт и выехали на очередной мост.

— Останови карету, раз уж мы так подружились, — сказал я. — Пьер не враг Её Величеству.

— Поверь, у меня и мысли не было, что он может её отравить или залечить, — сказал пфальцграф.

— Но он тебе не нравится?

— Моя дядя не хотел бы, чтобы Швеция превратилась в столицу балов и наук. У нас другая судьба.

Я вздохнул.

— Останови карету, раз уж мы оба хотим остаться друзьями, союзниками и будущими компаньонами.

Карл Густав кивнул. Он постучал по крыше кареты и та начала замедлять ход. Затем пфальцграф достал часы — такие же нюрнбергские яйца, что носил доктор Бурдело. Разве что менее богатые. Он взглянул на время и с печальной улыбкой кивнул.

— Я всё равно уже не успею? — понял я.

— Не знаю, в чём ты меня подозреваешь, мой друг, — ответил Карл Густав. — Я просто посмотрел время. Хорошей тебе дороги.

Мы пожали друг другу руки, снова. Пфальцграф спокойно выдержал мой взгляд, и выбрался из кареты. Города я не знал, помнил лишь о том, что нужно преодолеть сразу два моста. На моё счастье, высокие башня замка Трёх Корон, можно было различить даже отсюда. Выхода у меня не было. Карета сразу же двинулась дальше.

Я сразу же пустился бегом. За свою жизнь я уже давно перестал беспокоиться. Мало было людей, способных скрестись со мной шпаги в честном поединке один на один и выжить. Ну ладно, выживали многие, но лишь по причине моего гуманизма, принесённого из XXI века. Но опасными для меня были или люди с огнестрельным оружием. Да и то, не всегда — прицельно стрелять умели единицы, в чьё число я с гордостью входил. Или большие группы, не гнушающиеся удара в спину.

Ни первых, ни вторых на дуэли быть было не должно. Мне нужно было просто добраться до доктора Бурдело, до того, как ему бросят вызов. Но вот я миновал мост и только вбежал в порт, а рядом не было ни одной конюшни. Часы на башне за рекой пробили три часа дня. В это время доктор уже должен был покидать Её Величество. Я был уверен, что нанятый Карлом Густавом бретёр уже поджидал его.

— Проклятье, — процедил я сквозь зубы и снова перешёл на бег.

Я пробежал где-то до середины порта. Как на зло, нигде не было ни единой конюшни. Сколько бы я не крутил головой, словно весь Стокгольм в этот момент отвернулся от меня. И особенно от несчастного доктора Бурдело. Бок уже начинал гореть, хотя я никогда не жаловался на физическую подготовку.

Наконец, я увидел скачущего мне на встречу человека. Я знал, что наказание за угон лошади в Швеции — это смертная казнь. Но я вышел на середину мощёной улицы, стараясь встать прямо на пути у всадника. Поскольку тому ничего не стоило просто обогнуть меня или даже затоптать, я выхватил пистолет. Конечно же, у меня не было времени его зарядить — но знал ли об этом всадник?

Он заметил меня, когда я уже направил на него ствол. Мой взгляд был холодным, а рука твёрдой. Всадник сомневался мгновение, а потом дёрнул за уздцы. Лошадь заржала, поднялась на дыбы, но остановилась. Потом медленно перешла на шаг. Я подбежал к всаднику, опуская пистолет дулом к земле.

— Du är skadad! Du blöder! — закричал мне всадник.

— Я как Рафаэль, по-английски ни фига не понимаю! — ответил я, а потом ещё раз показал, что пистолет не был заряжен.

Всадник побледнел, но кивнул. Тогда я убрал пистолет и достал кошелёк. Я высыпал в ладонь десять золотых луидоров и указал на лошадь. В Швеции царствовал серебряный стандарт, но от вида золота глаза всадника всё равно заблестели. Он кивнул и слез с лошади. Я сердечно поблагодарил его, как смог. Затем луидоры перекочевали из моей руки в его.

С некоторым трудом, я влез в седло. Понятия не имею почему, но руки уже начинали слабеть. Я пришпорил лошадь и отправил её карьером вперёд. Этого было достаточно, чтобы мы добрались до очередного моста, и я позволил лошадке сбросить темп. Мы перешли на галоп и спустя минут десять уже были у Замка Трёх Корон.

Я поцеловал животное в макушку и спрыгнул на землю. Лихой манёвр, который я проделывал уже много раз, в этот раз почему-то откликнулся болью во всём теле. Но хуже всего было то, что нигде не было видно следов доктор Бурдело. Я пробежал вперёд, оглядываясь по сторонам.

— Я опоздал? — шёпотом спросил я сам у себя.

Бок продолжать болеть так, словно я не тренированный солдат, немного пробежавшийся по улице, а толстозадый школьник. Я приложил к нему руку. С удивлением почувствовал что-то липкое. Только после этого я вспомнил, что вообще-то был ранен.

Я посмотрел вниз. Весь камзол был залит кровью. А доктора Бурдело, жизнь которого я должен был защищать, нигде не было.

Я доковылял до ближайшего каменного ограждения, о которое мог опереться. Нужно было перевести дыхание. В глазах начало темнеть, но я усилием воли стряхнул навязчивую пелену слабости. Крепче схватился за ограждение, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. Возвращая себе контроль.

На меня смотрели. Я почувствовал чужие взгляды спиной и обернулся. Из небольшого парка, скрытые до этого тенью деревьев, выходили двое. Выглядели они шикарно. Приталенные ярко-синие кафтаны с золотыми галунами. Меховые воротники на шее. Широкополая шляпа на голове, шпаги на поясе. Передо мной были те самые «драбанты», о которых ранее предупреждал доктор Бурдело.

Один из них уже стянул с руки перчатку, явно готовясь к чему-то. Я улыбнулся. Значит доктор Бурдело ещё не выходил из дворца и я успел. Выпрямившись, я улыбнулся драбантам. Махнуть им рукой не получилось. Одной я держался за ограждение, второй за свой распоротый живот. Драбанты заметили, что со мной что-то не так и ускорили шаг. Они переглянулись, перебросились между собой несколькими непонятными мне словами.

Дойдя до меня, один из драбантов обратился по-французски:

— Шевалье д’Артаньян? Вы ранены?

— Открылась старая рана, — ответил я. Слава Богу, посланные Карлом Густавом дуэлянты говорили по-французски.

В этот момент раздался заливистый смех доктора Бурдело. Смеялся он не над нами — Пьера провожал какой-то знатный иностранец, и они весело болтали между собой на немецком. Пьер и имперец остановились метрах в пяти от нас, всё ещё не замечая никого вокруг себя. Драбанты зато его сразу заметили и уверенно двинулись на доктора. Я отлепился от ограждения и последовал за ними.

Пьер продолжал о чём-то перешучиваться с немцем, даже не зная о приближающейся опасности. Я прибавил шаг, отчего живот снова вспыхнул болью. Руку уже было не оторвать, она прилипла в окровавленной рубашке. Драбанты остановились в метре от доктора, давая мне шанс.

— Бурдело! — крикнул тот из них, что уже снял перчатку.

Доктор повернулся к ним. Немец испуганно отшатнулся. Я сделал ещё пару резких шагов вперёд, обгоняя драбантов. От боли начало темнеть глаза.

— Вы оскорбили меня! — на французском выкрикнул драбант и бросил перчатку.