Я посмотрел на драбанта. Тот улыбнулся, посмотрел на меня с какой-то теплотой и тихо сказал:

— Благодарю вас, шевалье.

Я отвернулся. Нам нужно было возвращаться в Смоленск.

Мы встретились с войском Алексея Михайловича, когда он уже подступал к Витебску. Передав грамоту от Яна II Казимира Алмазу, я отправился проверять своих гасконских кадетов. Они под руководством Диего чувствовали себя прекрасно. Не то, чтобы они скучали по войне. Скорее, их вдохновляли будущие победы. Я провёл смотр, навестил раненных, помолился вместе со всеми за убитых. Война шла хорошо, как бы меня не расстраивала эта формулировка.

Мы продолжали продвижение и очень скоро осадили Витебск. Только после этого Алмаз, вместе с посольством, направился к Орше. Мы выпили с ним на прощание и даже обнялись.

К тому времени, Витебск уже находился в речной блокаде. Я и морском то деле ни черта не понимал до сих пор, а уж в речном судоходстве и подавно. Но какие-то вооруженные кораблики блокировали Западную Двину и не давали приближаться польским судам. Наши уже установили тяжелые артиллерийские орудия и регулярно обстреливали город. Меня так и не представили командующему — но я предположил, что им был тот самый дворянчик, с которым я виделся при встрече с Алексеем Михайловичем. Сам Царь также покинул войско, уведя за собой не маленькую часть армии. Зубов сказал, что он отправился к Орше.

В стене уже было несколько брешей, но пока что защитники успешно отбивали все попытки штурма. Однако, долго так продолжаться, разумеется, не могло. Гасконцы были бодрыми и весёлыми. Всё время говорили о том, что их «шевалье» — это ключ от любой крепости. Поскольку они уже начинали понемногу говорить на русском, слух об этом облетел всё войско. Болтали о моих подвигах под Аррасом, Бапомом и теперь уже Смоленском. Я знал, что очень скоро, гасконских стрелков пустят штурмовать бреши. Так что, мы просто тренировались и готовились. А я мечтал о штык-ноже.

У русских было несколько аналогов — багинетов. Главной их проблемой оставалось то, что такие ножи вставлялись прямо в ствол. А значит приходилось тратить время на вкручивание лезвия, прямо в разгар боя, между выстрелами. И всё же, глядя на Витебск, я всё сильнее понимал. Без багинетов я потеряю куда больше людей, чем с ними.

Пришлось идти к обозному голове. Худому до ужаса дьяку, кутающемуся в полушубок даже летом. Выслушав меня, он пошёл уже к голове денежному и долго с ним спорил. Мне оставалось только стоять рядом и терпеливо ждать. Наконец, урегулировав вопрос, дьяк назвал цену за сотню багинетов. В моём отряде, учитывая новое подкрепление, пришедшее по Балтике, сейчас было около четырёх сотен. Я решил, что этого будет достаточно. И пусть цена кусалась, я мог себе позволить сорить золотом.

Затем мы с Диего собрали гасконцев и объявили повышенное жалование тем, кто пойдёт в штыковую. Набравшимся ста добровольцам, мы выдали багинеты. Парни прекрасно знали, как с ними обращаться, но мы всё равно потратили пару дней на тренировки. Учились не столько колоть — с этим то гасконцы справлялись безо всякой муштры. Но и быстро вкручивать и откручивать багинет. В ночь перед штурмом, я заплатил уже хлебному голове, и тот выделил чуть больше меда, мяса и хлеба для моей сотни.

Я не мог позволить себе остаться в стороне. Когда, по утру, запела артиллерия, я попросил у обозного ещё один багинет для себя. Посмотрев на меня с уважением, дьяк выделил мне ещё один. Я пристегнул его к поясу. Мушкетёров я оставил позади. Моим долгом было рисковать собой в первых рядах, но им это было ни к чему. Конечно же, они сопротивлялись. Но я напомнил друзьям о том, что в этом походе стою выше их по званию. И им придётся выполнять мои приказы. Де Порто рассмеялся и обнял меня.

— Наконец-то из тебя вышел толк, шевалье.

Мне было нечего ему ответить. Пушки били по Витебску, унося с собой всё новые и новые жизни. А в это время, в Орше, Алмаз и Ян II Казимир обсуждали условия мира. Наконец, прозвучал сигнал к атаке. Мы двинулись ровной линией, останавливаясь через каждые пять шагов, для выстрела. Потом снова перезаряжались прямо на ходу, чтобы выстрелить снова. Рядом со мной погиб человек, просто упал, выпав из шеренги. Мне на лицо попала его кровь, но я только помолился себе под нос за его душу.

О меткости гасконских стрелков уже ходили легенды, и судя по всему, они дошли и до защитников Витебска. Если в начале штурма, кто-то ещё пытался выходить на стены и вести огонь, то очень скоро, поляки забились в норы.

Мы дошли до бреши, потеряв с десяток человек из первой сотни. Вторая шла за нами, метрах в пятидесяти. Одно из ядер обрушило участок стены, к которой мы как раз проходили. Оно не расширило имеющую брешь, едва прикрытую тюками и мешками. Взрыв обвалил свод стены, и камни повалились на баррикады, погребая под собой оставшихся защитников. Нам оставалось только взобраться по обломкам на стену. Я закричал:

— Каждый второй, багинеты!

И сам же принялся быстро вкручивать лезвие в ствол своего ружья. Мы начали лезть по обрушенной стене, словно приглашающей нас внутрь крепости. Защитники открыли огонь, но сорок гасконцев быстро подавили их огнём. Почти каждый выстрел бил в цель, и у поляков просто не было шансов. Я первым взлетел на стену, и сразу же ко мне подскочило трое с саблями.

Я насадил первого на штык. Ловким движением бросил умирающего в объятия его товарища. Третий успел ударить меня саблей, но я принял выпад на ствол ружья. А затем приклад вошёл в лицо нападавшего и тот повалился со стены. Всё больше и больше гасконцев выбиралось следом за мной. Оставшаяся дюжина поляков, пытавшаяся остановить нас в рукопашной, полегла меньше чем за минуту.

— Багинеты на пояс! — снова рявкнул я, занимая укрытие.

Бойня продолжилась. Защитников крепости было меньше пары тысяч человек. Скорее всего, значительно меньше. Наш отряд в четыре сотни человек, безо всякого труда занял всю стену. Любое сопротивление подавлялось плотным, но что самое важное, точным и прицельным огнём. Спустя двадцать минут, поляки сложили оружие. Мушкетёры бросились меня поздравлять, но я не чувствовал никакого удовлетворения. И уж тем более, никакой радости. Что-то было не так.

— У меня какое-то очень нехорошее предчувствие, — сказал я, когда ворота Витебска открылись.

— Интуиции всегда следует доверять, — ответил мне де Порто. В его взгляде я тоже разглядел беспокойство.

— Даже если, когда не знаешь, чего стоит опасаться? — невесело рассмеялся д’Атос.

Де Порто кивнул. Мы смотрели на взятый Витебск со стены, и я никак не мог понять, что же именно не так. Не с крепостью. Тут мы сработали чисто. Но что-то в общей картины выбивалось, ускользало от меня и не давало покоя. Анри д’Арамитц положил руку мне на плечо, но ничего не сказал. Его молчаливой поддержки было достаточно. А потом, к нам подбежал Зубов.

— Беда, Шарль! — крикнул он, переводя дыхание.

Зубов был ранен в руку, но словно не обращал на это никакого внимания. Он едва перевязал рану своей же рубахой, и она висела плетью. Лицо стрелецкого головы было бледным. А здоровая рука так крепко вцепилась в рукоять сабли, что костяшки побелели.

— В войске?

— Нет. Шарль, твоя жёнка в Пскове же?

— Боже… — понял я сразу же.

— Стрельцы тамошние, бунт подняли, — бесцветным голосом произнёс Зубов. И я сразу же понял, отчего у меня так сжималось сердце.

Отпроситься у стоявшего выше по званию не составило труда. Напротив, дворянчик сам нашёл меня и сам предложил взять гасконских стрелков и отправиться с ними в Псков. Последний бунт был подавлен лет шесть назад, и в разгар войны, никому не хотелось сталкиваться с новыми беспорядками. Тем более, в Пскове. Город был ключевым узлом, открывал врагу путь в Новгород. А нам, дальше в северные земли. Поэтому, дела в лагере утрясли за несколько часов.

Я оставил с войском только раненых, да ещё с десяток человек, чтобы за ранеными приглядывали. Не отдохнувшие после взятия Витебска, стрелки всё равно сели на коней и были готовы последовать за мной хоть в Ад. То же самое касалось и мушкетёров. Однако, удивил меня в очередной раз Зубов. Стрелецкий голова подошёл ко мне, когда я уже был в седле.