У меня появилась пара агентов, которые соглашались перепродавать ружья втридорога, конечно же, отдавая мне большую часть средств. Я ввёл правило, которое было прописано в бумаге и выдавалось каждому, купившему наше супер-элитарное «королевское ружьё д’Артаньяна». В ней говорилось, что продавший такое, больше никогда не сможет купить новое. Запрещалось даже покупать оружие собственным детям, отчего каждый образец нашей пушечки становился семейной гордостью. Несмотря на все бесполезные украшательства, ружья мы делали славными, качественными и прослужить они должны были много лет. Через год, мне даже пришло в голову выдавать на них пожизненную гарантию. Деньги мы в случае поломки не возвращали, но чинили за свой счёт.

Между тем, мы получили письмо от д’Арамитца и отправились в Речь Посполитую. Переговоры об унии всё шли и шли. Обе стороны ждали, что сместят наконец королеву Кристину и Швеция снова нападёт. Та страна, что окажется под ударом первой, окажется в худшем положении. А значит, ей можно было бы навязать куда менее приятные условия унии. Я решил, что Алексей Михайлович и Ян Казимир враги сами себе. И влезать в государственные дела не стал.

Мы погуляли на свадьбе, причём, я не помню, чтобы я когда-либо в жизни столько пил. Веселье растянулось на пару недель. Анри познакомил меня со своими новыми друзьями, которые души в нём не чаяли. Конечно же, все они были солдатского сословия, а с такими людьми бывший гугенот быстро находил общий язык. Анна наконец-то познакомилась с Эльжбетой и девушки тоже быстро сдружились. Приехали, наконец, Сирано де Бержерак с Джульеттой. Парижанин читал стихи на польском, и я не знаю, как он умудрился их выучить. Джульетта играла для него на мюзете. Я был очередь раз их видеть и не мог налюбоваться на то, как моя названая дочь Джульетта играет с родной.

Наверное, сложнее всего делиться именно счастливыми моментами. Мы жалели только о том, что Арман и Исаак не смогли приехать, занятые очередной военной кампанией Людовика XIII. Тот продолжал выгрызать у Испании остатки её наследства, и я понимал, что это затянется. Тепло попрощавшись с Анри и Эльжбетой, я взял с них слово хотя бы раз приехать к нам в гости. И отправился с семьёй домой.

Ах, да. Воспользовавшись случаем, я наконец-то перевёз в Москву и семью моего дорого Планше. Мужчина, впервые на моей памяти плакал, когда снова увидел жену.

За пару лет, мы смогли выплатить государю долг за поместье и прикупить себе ещё немного земли. Там мы построили вторую мануфактуру, расширив производство. Я выпросил разрешение поставить свои галантереи на почтовых станциях, как до этого сделал во Франции. Продавали всё по мелочи, потихоньку наращивая прибыль. Когда денег стало достаточно, я всё-таки заменил барщину настоящей работой по найму. Это, конечно же, всех проблем не решило.

Однако, у крестьян было достаточно денег, чтобы платить тягло. Разумеется, у тех, кто не пил. Я не мог просто выгнать всех пьющих крестьян со своих земель, и пришлось пойти на самый жестокий манёвр. Просто позволить им убить себя, не принимая на работу. Было бы здорово создать аналог социальных служб, чтобы забирали детей у пьющих родителей, но это всё же было из области фантастики. С текущими ресурсами, я никак не мог себе этого позволить. Какая-либо агитация тоже бы не сработала.

Нужно было смотреть в будущее. Каждый грамотный четырнадцатилетка (и старше) отправлялся на мануфактуру, подмастерьем. Там ему платили, обучали и устраивали на производство. Неграмотные продолжали заниматься простой работой на нашем аналоге конвейера. Стать же настоящим подмастерье считалось большим успехом, так что за такие места очень скоро развернулась настоящая борьба. К счастью, без поножовщины.

Больше всего на свете мне хотелось быть каким-нибудь прикольным попаданцем со всеми знаниями XXI века. Изобрести электросеялку или какой-нибудь навороченный плуг, чтобы быстро поднять сельское хозяйство. Но приходилось работать с тем, что есть. Я начал закупать продукты и хлеб из соседних хозяйств, чтобы можно было ввести завтраки в школе и трёхразовое питание на мануфактуре. Это никак не решало проблему крестьян в целом — просто перекладывало обязанность кормить других с моих крестьян, на чужих. Я прекрасно осознавал, что это лишь временная мера.

К четвертому году, когда две моих мануфактуры уже производили ружья, пистолеты, форму, шляпы, сапоги и помимо этого, обычную одежду, я снизил оброк. Оставшиеся на земле крестьяне платили мне меньше, и ещё охотнее шли работать на моей земле. Я продолжал закупать продукты из других областей, и моё хозяйство пришло в какое-то экономическое равновесие. Но закончились не занятые люди. Юрьев день давно был отменён, и новые крестьяне просто не могли прийти ко мне.

Только тогда, я снова отправился в Москву. Ушёл месяц на то, чтобы подбить всю бухгалтерию. Очень большую сумму пришлось взять с собой на подарки и взятки. Мне нужно было встретиться с царём Алексеем Михайловичем, и убедить его в том, что мой метод ведения хозяйства чертовски эффективен. Самым слабым местом в моей тактике был вопрос о продовольствии. Чем лучше условия в городе, тем меньше поводов оставаться и выращивать брюкву. Без прикрепления крестьян к земле, государь мог вполне справедливо опасаться массового вымирания деревень. И всё же, я должен был попытаться. Нужно было хотя бы убедить государя вернуть Юрьев день.

Мы встретили с Алексеем Михайловичем в его личном кабинете. Царские хоромы были по-прежнему слишком уж величественными и слишком дорогими. Я никак не мог привыкнуть к новой обстановке. Тем более, после нескольких встреч с Алексеем Михайловичем в простом шатре, во время войны. Царь был приветлив, но всё равно достаточно холоден. Сразу было видно, что его занимали сейчас куда более сложные дела. Соблюдя все необходимые формальности, поклоны и передав его личному слуге подарки, я наконец-то смог сказать:

— Государь, у меня здесь бумаги о том, как идут дела во вверенном мне поместье.

— Вы уже расплатились за него, шевалье, — махнул рукой Алексей Михайлович. — Нет нужды.

— И всё же, я хотел бы поделиться успехами.

— Для чего?

— Чтобы мой метод могли перенять другие, — улыбнулся я, кладя бумаги на стол.

Алексей Михайлович на них даже не посмотрел.

— Вряд ли успехи одного иностранца заинтересуют всю страну, — ответил он.

На его столе и без того было полно грамот, писем и бумаг иного рода. Но я не сдавался.

— Посмотрите на мой годовой доход, прошу вас. От моего двора ни разу не было просрочки, ни по одному из налогов. Я регулярно даю в долг соседям…

— Это, кстати, грех, — чуть улыбнулся царь.

— Я не ростовщик, возвращают ровно столько, сколько берут. И часто я прощаю долги, хорошим людям. Государь, это правда важно.

— Почему? — Алексей Михайлович всё-таки взял бумаги. Пролистав их, он несколько раз кивнул. Улыбка на его лица стала немного шире.

— Потому что я хочу увеличить доход ещё сильнее, но упёрся в потолок.

— Я вижу… вы приносите как хороший купец, шевалье, — царь отложил бумаги. — Но вы ещё не самый богатый человек в моём Царстве. Даже не в первой десятке.

— Но я начал ни с чем.

— Глупо врать своему царю. Вы накопили достаточно, пока были наёмником.

— Я начал ни с чем, — твёрдо повторил я. — Без влиятельной семьи, без обширных земель. И я могу поделиться своими секретами со всеми, кто будет слушать.

— Не думаю, дорогой шевалье, что вас захотят слушать, — покачал головой Алексей Михайлович. — Вы не знаете бояр, к счастью для вас. Позвольте мне догадаться. Вы принесли какие-то европейские новшества, которые сработали в Гаскони и теперь работают в вашем поместье. Похвально, правда. Но что-то я не вижу, чтобы ваша родная Франция богатела на ваших новшествах, а не на новой войне с Испанией.

— Позволите ли вы мне сказать, государь, что родной страной я считаю Московское Царство?

— Сказать позволю, — Алексей Михайлович покачал головой. — Но не поверю.