— Если традиции сватовства те, о которых я думаю, то да. Сват едет представлять жениха с бутылкой и говорит за него. С польским у меня не так хорошо, как у Анри, но мы придумаем что-нибудь.

— Я думаю, ты сошёл с ума, — покачал головой Анри д’Арамитц.

— А я думаю, что мне нужен повод развязать язык воеводе Мазовецкому, — с улыбкой ответил я.

Схватил из корзины ломоть хлеба, отломил себе сыра и направился в палатку. Порывшись в своих вещах, я нашел немного подходящих для такого случая монет. Купить бутыль водки было не сложно, но нужна была хорошая. Так что, доев сыр и хлеб и запив его вином из своих запасов, я направился к Алмазу. Не скажу, что глава Посольского приказа был рад меня видеть. Он был занят с какими-то бумагами и вообще чудо, что меня к нему пустили.

Когда я вошёл в палатку к Алмазу, тот смерил меня холодным взглядом и тяжело вздохнул.

— Что ещё, шевалье?

— Хотел водки у вас купить.

— Так иди к обозному! — не выдержал Алмаз.

Кажется, я уже начинал его раздражать. К сожалению, меня это только веселило. То есть, я, то понимал, что у главы Посольского приказа и без меня полно проблем. Но я действительно хотел помочь ему и его государю.

— Но самую лучшую можно достать разве что через вас, — ответил я, и высыпал на стол несколько золотых дукатов. — Лучшую. Ради нашей с вами дружбы. И я отстану, клянусь.

— Ты что-то задумал, сукин сын?

Тело д’Артаньяна всё-таки дёрнулось, но я вовремя остановил руку. Не хватало ещё схватиться за шпагу в палатке знатного дипломата и одного из доверенных людей царя.

— Нужно сосватать моего друга, — пожал плечами я.

— Господи, если слышишь меня, дай мне терпения, а этому дурню хоть немного разума, — закатил Алмаз глаза к небу.

А потом подошёл к своему сундуку и достал оттуда небольшой сосуд. Он был стеклянным, что уже многое говорило о его стоимости. Алмаз вернулся ко мне и протянул бутыль.

— Ты водкой же хлебное вино называешь? — спросил он.

Я кивнул. Тогда Алмаз продолжил:

— Это поляцкая. Лучшая, что я пил. Из Познани.

Я с благодарностью принял водку и поклонился. Алмаз только махнул рукой. Я же пулей выскочил из его палатки и принялся седлать коня. Положил водку в седельную сумку. Перед этим, я обмотал её своим плащом. Не мушкетёрским, а обычным. Ружьё брать не стал. Оно никак бы мне не помогло, в случае, если поляки всё-таки решат меня прибить. Оставил только шпагу и пистолет. Попрощавшись с товарищами, я поскакал в лагерь возможных союзников.

Меня остановил первый же конный разъезд. Двое поляков с аркебузами и саблями зашли мне с боков и обнажили оружие. Один из них спросил на своём языке:

— Кто таков, и чего тебе здесь надо?

— Шарль Ожье де Батс де Кастельмор, шевалье д’Артаньян.

— Чего⁈

— Французский наёмник. Еду к вельможному пану, воеводе Мазовецкого.

— Зачем?

— По делу, что приключилось с нами в Орше, — ответил я. — Так ему и передайте.

— Не станем мы ничего передавать! — бросил мне второй поляк. — Поворачивай назад, пока голова на плечах.

Мне очень не хотелось вступать в схватку с потенциальным союзником. Поэтому я улыбнулся и сказал:

— Паны, ну чего вы горячитесь. Тут душа человека спасается.

— Что ты опять несёшь!

— Друг мой хочет католичество принять. А воевода его от смерти спас, под Оршей. Соображаешь?

Всадники переглянулись.

— В крестные его просить едешь?

— Ну тут как воевода решит, — уклончиво ответил я.

— А не врёшь?

— Если вру, меня ж ваш воевода на кол и посадит, — я усмехнулся. Поляки в голос рассмеялись.

— Это как пить дать, посадит. С него станется. Поезжай, проводим.

Так, с почетным конвоем я и добрался до лагеря. Меня встретили не слишком доброжелательно. Все вокруг были какими-то хмурыми и как будто уже понимали, что мира между Речью Посполитой и Русским Царством не будет. Но всё же, мне позволили добраться до палатки, принадлежащей Мазовецкому. Сам воевода сидел рядом с ней, за небольшим столом и читал какую-то грамоту. Завидев меня, он сразу же свернул её и убрал за пазуху. Я спешился.

— Вельможный пан, как я рад вас снова видеть, — с улыбкой произнёс я. Разве что руки для объятий не раскинул.

— Тебя кто пустил, рожа ты наёмническая? — взревел Мазовецкий.

— Всадники, как только услышали, какие вести я везу, — мне стоило некоторых усилий сохранять улыбку на лице.

Я всё время повторял себе: чтобы ты сам о себе не думал, начнёшь драку, из лагеря живым не выберешься.

— Что за вести? — спросил воевода.

— Если я правильно помню традиции, нам лучше в палатку пройти.

— Зачем ещё?

— От сглаза.

Я вынул из седельной сумки бутылку. Глаза воеводы расширились, он и по форме узнал, что я привёз. Покачав головой, он сказал:

— Выбрось из головы это, шевалье.

— Уже лучше, чем рожа наёмническая, — ответил я. — Воевода, я не отниму у вас много времени. Речь идёт о спасении души моего друга.

— Неужели он надумал… — воевода сразу же замолчал.

Я кивнул. Тогда вельможный план тяжело вздохнул и повёл меня в свою палатку. Там он выгнал всех слуг и положил руку на пояс. Опасно близко от его сабли. Я приподнял одну бровь, вместо того, чтобы спрашивать: «неужели мы вот так собрались разговаривать?». Но воевода Мазовецкий стоял с каменным лицом и просто сказал:

— Задумал что дурное, я тебя мигом зарублю.

Я ничего не ответил и развернул плащ. Протянул воеводе водку. Тот не стал принимать её сразу, и тогда я сказал:

— Я убедил своего друга принять католичество. Анри хочет жениться на вашей дочери и…

— А с чего мне кровиночку за наёмника отдавать⁈ — взревел воевода. Думаю, его услышали во всём лагере. Может и до Яна Казимира долетело.

— Он королевский мушкетёр, пан, — ответил я таким спокойным тоном, на какой вообще был способен. Учитывая обстоятельства.

— Да хоть бы он Папе Римскому калоши чистил, какое мне дело! Он у вас там королевский мушкетёр! А сюда он прибыл, как наёмник! Который наших людей с пищали бил!

— Но мы заключим мир и…

— Какой ещё мир! Ты хоть знаешь, как переговоры проходят! Нам до мира, как до твоего Парижа, на гусях скакать.

— Нет, — удивился я. Воевода сказал именно то, что мне было нужно. — Что-то не так с переговорами?

— Ты совсем ничего не знаешь?

Я покачал головой. Воевода вышел на секунду из палатки, чтобы плюнуть на землю за её пределами. Вернувшись, он сложил руки на груди и задумчиво спросил:

— Этот твой Анри, он серьёзный хоть малый?

— Самый доблестный, из всех, кого я видел. И самый порядочный.

— Паскуда, — вздохнул воевода Мазовецкий. — В другое время бы, может быть… но не будет мира, шевалье.

— Отчего же?

— Садись, француз. Сейчас расскажу.

Водку распаковывать не стали, и воевода просто убрал её на край стола. Я уселся напротив, оглядывая палатку. Особенно богатой она ни была, следов роскоши я не видел. Но какое-то довлеющее ощущение всё равно вызывало. Я всё никак не мог понять, с чем это было связано. Сундук стоял в дальней стороне, закрытый на тяжелый навесной замок. На сундуке стояла пара высоких свечей, в серебряных подсвечниках.

— Вот что, француз. Магнаты уверены, что вы сразу после шведа, на земли литовские нападёте. Это ладно. Часть магнатов говорит, что и старая то уния никуда не годится. И в новую вступать точно откажется.

— Что вы имеете в виду, вельможный пан? — не сразу сообразил я.

Воевода Мазовецкий наклонился ко мне через стол и заговорил шёпотом:

— Что есть люди, шевалье, которым и союз поляков с литовцами не нравится. Разводиться хотят. А тут ещё вы.

— Звучит не очень, — усмехнулся я.

— То-то и оно, — вздохнул воевода. — Так ещё некоторые шведам сочувствуют. И говорят, лучше мир с Карлом, чем с Алёшкой.

Я покачал головой.

— И Его Величество с кем-то из них согласен? — спросил я. Воевода крякнул.