— Мушкетёры! — рявкнул я. — По офицерам, огонь!

Каждый из нас четверых знал свои цели. Мы обсудили их заранее, ещё когда узнали, что нас ждёт полевое сражение. Четыре пули из четырёх настигли свои цели. Самая сложная была у меня — в центре строя, прикрытый со всех сторон, шёл фэнрик. По-нашему: прапорщик. В эти времена, в его обязанности входило удержание знамени. Мне удалось угадать момент, когда стоящий перед ним швед упал. Всего на мгновение открылась эта возможность и я воспользовался ей. Знамя покачнулось. Его подхватил кто-то из стоящих рядом, но и этого было достаточно. Де Порто застрелил оверсте — или ёверсте, о шведский можно язык сломать. Ёверсте командовал батальоном и ехал на коне рядом с первой лейб-ротой. Анри и Арман застрелили лейтенантов.

Это не остановило шведов сразу, но мало-помалу, мы словно разрушали фундамент войска. Кавалерийская битва на флангах всё продолжалась, и очень многое решалось там. Я был уверен, что, если шведы опрокинут наших, мы всё равно сможем отбиться. Пусть и с куда большими потерями, чем хотелось бы. Но если наоборот…

Мы снова отошли назад, и снова солдаты открыли огонь. А затем, до нас донеслись радостные крики и гомон с фланга. Поместная конница всё-таки обратила в бегство вражескую кавалерию. Через секунду запели трубы — это наш командир скомандовал полное наступление. Гасконские стрелки вновь вышли на первую линию. Прогремел ещё один мощный залп, и мы пошли вперёд.

Когда между нами и врагом оставалось метров десять, я скомандовал:

— Багинеты!

Гасконцы вкрутили их на ходу. Враг тоже перешёл в рукопашную. Я воткнул свой штык в горло первого же шведа, что оказался рядом. И в то же мгновение, поместная конница обрушилась на фланг вражеской пехоты. Стрелки, что шли вместе с пикинёрами, проворонили момент, занятые нами.

Началась сперва резня, а потом паника. То, что на другом фланге, рейтары ещё кружили вокруг друг друга, ничего не решало. Швед дрогнул. Мы продолжили давить, разя штыками налево и направо. Конечно же, мы тоже несли потери. Рядом со мной, один за другим, падали на землю сраженные мечами гасконцы и русские солдаты. Но враг всё равно терял куда больше людей. И хотя шведы были хорошо обученными и держались стойко, я не знаю, как долго длилась эта резня. На месте убитых вставали новые, и казалось конца не будет. Казалось, в крови уже не только мой багинет, а всё ружьё, до самого приклада. Брызги крови стекали по моему лицу и груди, но не оставалось ничего, кроме бесконечных выпадов, уколов и блоков.

Не знаю уж, сколько времени прошло, прежде чем шведы затрубили отступление. Преследовала их уже наша кавалерия, пехота осталась стоять и зализывать раны. Никто из нас не ушел без хотя бы маленького, но напоминая об этой битвы. Каждый уносил с собой новый шрам. Мне распороли грудь и бедро, де Порто чуть не лишился глаза. Ему повезло, и он вышел из рукопашной, когда кровь уже заливала ему лицо. Вышел, впрочем, не правильное слово. Кто-то из русских солдат прикрыл его собой и оттеснил от него врага. Среди гасконцев тоже были погибшие, но не много — куда больше раненных. В строю осталось человек триста, остальных я отправил в Изборск. Слава Богу, у нас хватало денег на лучшее лечение, которое могло предоставить Московское Царство.

Шведы успели отступить под стены Нейгаузена. Поместная конница, а следом за ней и рейтары с драгунами, преследовали их безжалостно. Когда со стен города заговорили пушки и нашим пришлось отступить, от шведской армии осталась едва ли половина. Какая-то часть меня надеялась на полную победу, конечно же. Но другая понимала: чем больше людей укроется в крепости, тем сложнее им будет прокормиться во время осады. Так и вышло.

К следующему утру, даточные люди уже возводили полевые укрепления. Нейгаузен взяли в осаду, боевой дух у наших был на высоте. Мы понесли в разы меньшие потери, чем противник. Мы победили, заставив их бежать. Взяли множество знамён и убили много офицеров. Мёртвых похоронили со всеми почестями, которые только можно представить во время осады.

На рассвете, так и не уснув, я сидел в лагере гасконских стрелков и смотрел на стены Нейгаузена. Они были куда менее страшными, чем стены Бапома. Я понимал, что, если не жалеть людей, город можно взять штурмом. Но я людей жалел. Вопрос был в Трубецком.

Ко мне подошёл Анри д’Арамитц. В его руке была кружка с чем-то дымящимся. По запаху, я сразу догадался, что это чай. Я с удивлением посмотрел на него. Мушкетёр присел рядом, на какую-то бочку и сказал:

— Русские угостили. Говорят, дорогая штука.

— Тебе вкус нравится? — усмехнулся я.

— Горячая трава, — пожал плечами Анри. — Они его молоком разбавляют, но я не решился.

— Тебе тоже не спится?

— Пару часов смог вздремнуть. А вот на тебе лица нет.

Я вздохнул и снова посмотрел на Нейгаузен.

— Раньше это казалось мне хорошей идеей. Шведский поход, Москва. А сегодня мы похоронили… сколько наших? Не меньше тридцати гасконцев. Может пятьдесят.

— В Испании было хуже, — тихо сказал гугенот.

Я посмотрел на него. Мужчина старел также быстро, как и я. Заметив мой взгляд он улыбнулся. Не холодной улыбкой хищника, а совсем по-человечески. Он сказал:

— Тебя просто выбил из колеи Псков. Я понимаю, Шарль. Анна ведь всегда оставалась в безопасности, в какие бы приключения ты не лез. А там… ты рисковал всем, что любишь. Такое не проходит бесследно.

— И что ты мне посоветуешь, старый друг? — усмехнулся я.

— Вспомнить о том, ради чего ты всё это начал. Ещё во Фландрии, — ответил Анри. Он сделал глоток чая, а потом скривился. — Почему такой горячий!

Я рассмеялся, а потом поглядел на даточных людей. Они безропотно рыли рвы и строили укрепления. Сколько из них были крепостными? Я вспомнил, как наладил жизнь простолюдинов в Гаскони. Всего одно «градообразующее» предприятие, и у всех есть что-то, что даже в моём времени напоминало бы достойную жизнь. Конечно, в масштабах Франции я этого провернуть не смог. Я даже не пытался, занятый своими мыслями о возвращении домой. Но вот я дома. Значит нужно было брать себя в руки. Я положил руку на плечо Анри и сказал:

— Ты прав. Нужно поскорее выиграть эту войну и заняться делом.

Осада не затянулась. Трубецкой сказал, что пока можно обойтись без штурма. В регионе не было другой армии шведов, чтобы прийти на помощь Нейгаузену. Основная часть сейчас вонзалась с поляками, ещё одну группировку связал Алексей Михайлович. Те, что остались в крепости, могли надеяться только на смелые вылазки и попытки уничтожить нашу артиллерию. К сожалению, для них, обе попытки были отбиты гасконскими стрелками. Трубецкой настоял на том, чтобы они охраняли наши орудия.

К концу первой недели осады, когда в городе уже должен был начаться голод, я сам пришёл к дворянину. Разумеется, сделав несколько весьма важных приготовлений. В первую очередь, я отправил Диего домой, с письмом. Письмо предназначалось нашим оружейникам. Я был готов передать секрет ружей Его Величеству Людовику. Во вторую, я собрал все стволы, что уже были без надобности. Мёртвым. Их сложили в обоз и пока они ждали своего часа.

Трубецкой встретил меня с самодовольной улыбкой и предложил усесться за стол. Там уже стоял котелок с чаем. Я попытался вспомнить, когда изобрели самовары, но так и не смог. Скорее всего, их время ещё не пришло.

— Я думал, на столе будет водка, — усмехнулся я, усаживаясь за стол.

— Это можно после осады, — ответил дворянин.

— У нас осталось пятьдесят ружей. Ну, сорок с чем-то. Тридцать осталось от убитых, ещё с дюжину от раненых. Я хотел бы передать их вашим людям.

— Слышал я про эти ружья. Не боитесь, шевалье? — Трубецкой лукаво улыбнулся. Я пожал плечами.

— Я всё равно передам их Алексею Михайловичу, когда встретимся, — сказал я.

— Если мы с таким оружием дойдём до Франции?

— Вы не в том экономическом положении, — вздохнул я. — К тому же, рано или поздно, такие ружья появятся у всех.