Там я позволил себе недельку провести с семьёй, а парням дал немного погулять. В Пскове к гасконцам относились хорошо. Мушкетёры пили с Зубовым. Мы получили весточку от Анри д’Арамитца. Он приглашал на свадьбу, когда война со Швецией наконец закончится. Учитывая последние новости, скоро на престол должна была вернуться Кристина. Мы все надеялись на это.
Отдохнув недельку, я выдал парням положенное им жалование и попрощался с ними. Они должны были вернуться в Архангельск, и там дождаться подписания мирного договора со Швецией. Я с семьёй — и Планше, хотя его я всегда считал членом семьи — направился в Москву. Опять же, дорога не принесла никаких неприятностей. Только хорошие новости: Швеция согласилась отдать Ливонию и Померанию, чтобы сосредоточиться на войне в Империи. Та всё тлела и никак не хотела заканчиваться. Все понимали, что этот мир долго не продлится. Как только Кристине снова наскучит править, или советники решат снова избавиться от королевы, Швеция опять вспомнит о своих непомерных амбициях. Поэтому и мы, и поляки даже не думали оставлять новые территории без защиты.
В Москве я получил все необходимые документы и грамоты. Мне намекали на необходимость принять православие, но я предложил отложить этот вопрос на пару месяцев и просто замял тему. Не могу сказать, что я стал прямо-таки образцовым гугенотом, но торопиться точно не стало. В конце концов, пока это были лишь намёки. Я решил дождаться или угроз — когда деваться бы стало попросту некуда. Или более щедрых предложений. Анна меня в этом поддержала, так что мы спокойно переселились в выданное нам в долг поместье. Там я провёл быструю инвентаризацию, проверил все свои сбережения и набросал план по превращению этого поместья в свой новый стартап. Ненавижу это слово, но другого не подобрать. К поместью прилагались слуги, а ещё с полтора десятка душ крепостных.
Конечно же, я не мог себе позволить просто сказать «мужики, вы свободны, идите домой». Вместо этого, мы первым делом, начали строить школу. Пока она возводилась, я пригласил из Франции пару доверенных оружейников. Не фламандцев, а уже обученных ими гасконцев. Прибыть они были должны ещё нескоро, так что я занялся своим хозяйством. Пока школа строилась, я открыл двери своего поместья. Мы выделили одну из комнат на первом этаже для обучения детей прислуги и крепостных. Поначалу, мои… как же их назвать то? Не подданные же. В общем, сперва крепостные не особенно хотели отдавать сыновей и дочерей на обучение. Те были слишком нужны в хозяйстве.
Я прекрасно понимал, что на этом этапе разумные доводы не подействуют. Поэтому пообещал стипендию: все ученики, справляющиеся с материалом, получали в конце недели какую-то копейку. Не слишком обременительно для меня, но очень хорошо для крестьян. Конечно же, и после этого едва ли одна шестая семей согласилась отдать своих детей. Но у меня в кармане была одна хитрость: ничего сложного в «школьной» программе не было. Я буквально учил детей писать и читать, причём, не слишком их подгоняя.
Есть один дидактический приём, который я узнал во время учёбы, и который всегда помогал мне в работе. Ну, в моей прошлой жизни. Позитивное подкрепление всегда имеет преимущество над негативным, если человек ещё… не сломан окончательно. В случае взрослых это выпивка или ещё более разрушительные привычки, от которых человеческий облик просто теряется. В случае детей это, конечно же, проблемы со здоровьем (ментальным, в том числе). Держа всё это в голове, я очень аккуратно и дозировано выдавал своим ученикам программу. Спасало и то, что сам я выучил русский совсем недавно. Моя старая память, знавшая грамматику 21-го века, вообще не включалась в работу.
К концу первой недели, все мои ученики уже ориентировались в алфавите и умели адекватно считать. Они получили от меня по какой-то минимальной сумме. А ещё пятеро — среди которых четверо были детьми прислуги, и одна крестьянская дочка — выучили алфавит полностью. Им я заплатил втрое больше. В понедельник, в выделенном мною зале уже не было места от учеников. Тогда я предложил выделившейся пятёрке ещё немного денег, в случае, если они подтянут и помогут только что пришедших.
Когда школа была достроена, мы наконец-то смогли распределять учеников. Не по возрасту — в случае детей крепостных, это попросту не имело смысла. За одной партой — да, мы сделали парты — сидели и шестилетки и двенадцатилетки. Читали паршиво и те, и другие, конечно же. Я учил их русскому и счёту, о каких-то более сложных науках и речи не шло.
Сразу же, после строительства школы, я распорядился заложить оружейную и ткацкую. К тому времени прибыли и выписанные мною специалисты, а я нанял в Москве новых учителей. Последним были даны чёткие распоряжения — не давить, не прессовать и не наказывать. Хулиганов мы просто не пускали больше в школу и это становилось им лучшим уроком. Деньги от стипендий больше не поступали к их семьям, и смутьяны возвращались к тяжёлой каждодневной крестьянской работе. Шло время.
Мы начали собирать новые и новые ружья. Гасконцы работали по контракту, каждый предусматривал пять лет, после чего, мастера могли или вернуться домой, или остаться ещё на год. Я решил, что им нужна была какая-то степень свободы, чтобы не одолела хандра на чужой земле. Первую партию ружей мы продали Алексею Михайловичу почти по себестоимости. В себестоимость входило и жалованье для мастеровых, так что в минусе был только я.
Следом заработала и мануфактура. Всё больше крестьян, привлечённые нормальной работой, бросали поля и приходили ко мне. Мы начали строить общежитие, такое, чтобы у каждой семьи был отдельный угол. Мужики начали перевозить жён и детей. Первые отправлялись работать с тканями, вторые в школы. Тогда и встал вопрос продовольствия. Каким бы добреньким и современным человеком я ни был, оставшиеся на земле семьи по-прежнему платили тягло.
Тягло — это, грубо говоря, государственные налоги. С оброком и барщиной я ещё мог разобраться, что называется, не привлекая внимания санитаров. А вот государю крестьяне должны были платить регулярно: сюда входили и даньские деньги, и ямские, и стрелецкие, и ещё какие-то. Обдирали мужиков как липку, и с этим мало что было можно сделать. Пришлось идти на хитрость.
Проще всего было заменить барщину честными отработками на моих землях, с каким никаким окладом. Но деньги у меня были не бесконечными, и рано или поздно, такими темпами все запасы бы исчерпались. Повышать цену на ружья я не хотел — у Алексея Михайловича были чертежи, и он мог организовать своё производство. Скорее всего, он этим и так занимался, просто держал это пока в секрете. Ничего удивительного, Людовик XIII делал то же самое. Вместо этого, я позволил себе приятную наценку на стрелецкую и солдатскую форму. Всё подсчитав, я предложил государю неплохую сделку. Брать всё вместе: полный комплект на солдата выходил чуть дороже, чем если бы он обшивал, вооружал и одевал людей самостоятельно. Но с учётом дороги, доставки и, самое главное, отсутствия вороватых посредников, выходило выгодно для обоих.
Этот манёвр позволил мне снова начать копить. Мы с женой и дочерью, в любом случае, жили скромно. Найди жену гугенотку и никогда не будешь слышать о новом айфоне. Ну, не айфоне, а каких-нибудь турецких шелках, или что теперь модно в XVII веке. Однако все вокруг, точно так же, как и в моём времени, старались окружить себя роскошью. Я просто не мог этим не воспользоваться.
Подружившись с соседями и пару раз съездив в Москву «на отдых», я отработал рекламным агентом самого себя. Говоря по-русски, не затыкался и хвастался. Терпеть не могу эту часть своей работы, но, к сожалению, без этого никак. Очень скоро почти все знали о самых дорогих, самых красивых, самых точных охотничьих ружьях, сделанных по европейским лекалам. Конечно же, мои оружейники такие начали собирать. Мы украшали их так аляповато и нелепо, что они сразу же стали популярны в купеческой и помещичьей среде. И, разумеется, будучи не самым хорошим человеком, я сделал всё, чтобы держать эти ружья в дефиците.
