Бежать было некуда. Поздно. Да и глупо. Я же Белославов. Я укрощал огонь, я договаривался с крысами, я обманывал графов. Неужели я не справлюсь с двумя женщинами?

Главное — не перепутать ингредиенты. И не забыть, кто здесь на самом деле Шеф. (Хотя, глядя на них, уверенности в этом у меня поубавилось).

Я глубоко вздохнул, повесил пальто на вешалку, аккуратно закрыл дверь на замок и натянул свою фирменную, слегка циничную улыбку.

— Добрый вечер, дамы, — сказал я, проходя в комнату. — Не знал, что у нас сегодня собрание акционеров. Вино, я надеюсь, за счёт заведения?

Управлять хаосом на кухне — это моя работа. Но управлять хаосом в личной жизни — это уже искусство, которым я, кажется, ещё не овладел.

Мы сидели в монтажной — тесной каморке, забитой мониторами и пустыми коробками из-под пиццы. Валентин выглядел так, словно его только что выкопали. Глаза красные, под ними мешки, а в зубах — неизменная зубочистка, превращённая в щепку.

— Ну, что я могу сказать, Игорь Иванович, — прохрипел он, щёлкая мышкой. — Я старался. Честно. Я резал по живому.

На экране мелькали кадры нашего кулинарного марафона. Вот я шинкую лук. Вот Лейла улыбается так, что камера запотевает. Вот я держу в руках банку с какой-то дрянью и открываю рот…

ПИ-И-ИП!

Звук «запикивания» был таким громким, что Увалов, дремавший в углу на стуле, вздрогнул и чуть не выронил папку с документами.

— Я вырезал слово «отрава» тринадцать раз, — меланхолично сообщил Валентин. — Слово «химия» — восемь раз. Фразу «смерть в пакетике» пришлось вообще перекрыть шумом блендера. Теперь шоу выглядит так, будто ты просто очень любишь овощи и ненавидишь… тишину. Потому что половину времени ты просто шевелишь губами под музыку.

Увалов вытер лысину платком.

— Это необходимо, Валентин! Комитет бдит. Если проскочит хоть намёк на дискредитацию местных производителей добавок, нас закроют, а меня сошлют снимать утренники в коровниках.

— Но пятый эпизод — в мусорку, — безжалостно констатировал режиссёр.

— Почему? — спросил я, глядя на экран, где я как раз вдохновенно рассказывал про майонез.

— Потому что там ты, Игорь, слишком явно намекнул, что этот их популярный «Розовый майонез» делают из переработанной нефти и загустителя для обойного клея.

— Я не намекал, — возразил я. — Я прямым текстом сказал, что он горит, если его поджечь. И даже показал.

— Вот именно! — Валентин ткнул пальцем в монитор. — Это не запикать. Там кадр, где ты поджигаешь соус, и он чадит чёрным дымом. Это, брат, экстремизм чистой воды. Яровой нас за такое живьём в бетон закатает.

Я откинулся на спинку скрипучего кресла. Жалко. Эксперимент с горящим майонезом был эффектным. Лейла тогда визжала так натурально, что звукорежиссёр почти оглох на одно ухо.

— Хорошо, — кивнул я. — Переснимем.

— У нас график! — взвыл Увалов. — Сетка вещания не резиновая!

— Я сделаю домашний соус, — перебил я его. — За пять минут. Яйца, масло, горчица, лимон. Покажу людям, что майонез должен быть белым или жёлтым, а не цвета взбесившегося фламинго. И гореть он не должен. Это будет позитивная повестка. «Готовьте дома, это безопасно». Цензоры проглотят.

Валентин хмыкнул, перекатывая зубочистку.

— А это мысль. Позитив они любят. Ладно, готовь площадку. Лейла уже на гриме?

— Лейла спит в гримёрке, — сказал я, поднимаясь.

Мы вышли из душной монтажной в павильон. Здесь царила суета. Осветители таскали стойки, уборщица ворчала на кого-то, кто натоптал, а Света яростно печатала что-то в телефоне, сидя прямо на ящике с реквизитом.

— Отлично, — бросила она мне, не поднимая головы. — Пост про «Золотой суп» набрал тысячу репостов за час. Народ требует рецепт. Мы продаём не еду, Игорь, мы продаём мечту о том, что можно поесть и не умереть.

— Мы продаём правду, завёрнутую в сарказм, Света, — поправил я её, застёгивая китель. — Просто цензоры думают, что это шутка.

В этот момент тяжёлые двери студии распахнулись.

Обычно к нам заходили курьеры с едой, запыхавшиеся ассистенты или сантехники. Но сейчас в дверях появились фигуры, которых ждали, но надеялись, что они не придут.

Александр Бестужев и его супруга Анна.

Они выглядели как императорская чета, которая случайно зашла в конюшню, чтобы проверить, как там их любимые скакуны.

Гул в студии мгновенно стих. Осветители замерли со стойками в руках. Уборщица перестала возить шваброй. Даже Увалов на секунду впал в ступор.

— Доброе утро, господа, — голос Бестужева был негромким. — Надеюсь, мы не помешали творческому процессу?

Увалов опомнился первым. Он подскочил к гостям, кланяясь так низко, что я побоялся за его позвоночник.

— Барон! Баронесса! Какая честь! Мы… мы не ждали! Кофе? Чай? У нас есть… э-э… растворимый…

Бестужев поморщился, словно ему предложили выпить воды из лужи.

— Благодарю, Семён Аркадьевич, но мы здесь не за кофе.

Он обвёл взглядом студию, задержался на обшарпанных стенах, на уставшем Валентине и, наконец, посмотрел на меня.

— Игорь, — он улыбнулся одними губами. — Ты выглядишь… утомлённым.

Я подошёл ближе, вытирая руки полотенцем.

— Работа такая, господин Бестужев. Какими судьбами? Решили проверить, как тратятся ваши инвестиции?

— О, за инвестиции я спокоен. Я решил проверить свой главный актив.

Он повернулся к Увалову.

— Семён Аркадьевич, я забираю нашу звезду. Прямо сейчас.

— К-как забираете? — заикнулся директор. — Куда? У нас съёмки! График горит! Эпизод с соусом…

— Эпизод с соусом подождёт, — отрезал Бестужев. Тон его голоса сменился с вежливого на стальной. — Посмотрите на него. Мешки под глазами, смазанный грим, руки дрожат. Не годится. Вечером у меня приём. Важный приём. И я не хочу, чтобы мой гость, а Игоря я пригласил ещё вчера, выглядел как после смены в заводской столовой. Мне нужен его ум свежим и ясным.

— Но у нас контракт! — влезла Света, спрыгивая с ящика. Она была единственной, кто не боялся спорить с деньгами. — Эфир не резиновый. Если мы не сдадим мастер сегодня, кто знает, что будет в сетке, когда придёт наше время!

Бестужев посмотрел на неё с лёгким интересом.

— Зубастая. Мне нравится, Светлана. Но сегодня ваши зубы вам не помогут.

Он достал из внутреннего кармана чековую книжку и золотую ручку. Быстро что-то черканул, вырвал листок и протянул его Увалову двумя пальцами.

— Здесь сумма, покрывающая простой студии за весь день. Плюс премия персоналу за молчание и неудобства. Считайте, что у вас сегодня технический перерыв.

Увалов посмотрел на чек. Его глаза округлились, а кадык нервно дёрнулся. Жадность боролась в нём со страхом перед срывом сроков, но количество нулей на бумажке явно побеждало.

— Ну… если так ставить вопрос… — забормотал он. — Технический перерыв — это даже полезно. Оборудование остынет. Валентин выспится.

Он повернулся ко мне, и в его глазах блеснул хищный огонёк.

— Но Игорь! Завтра — два эпизода! В темпе вальса! Иначе мы не успеем к монтажу, и я лично буду тебя гримировать, чтобы скрыть синяки!

— Договорились, — кивнул я. Спорить было бесполезно. Когда большие дяди меряются кошельками, простым смертным лучше стоять в стороне и считать выгоду.

— Собирайся, Игорь, — скомандовал Бестужев. — Анна, дорогая, проследи, чтобы он не сбежал через чёрный ход.

— Я не сбегу, — усмехнулся я, снимая фартук. — Только нож заберу. Свой.

Через десять минут я уже сидел на заднем сиденье роскошного чёрного лимузина. Дверь захлопнулась, отсекая шум улицы и суету студии. Внутри царила абсолютная тишина, нарушаемая лишь шуршанием шин.

Бестужев сидел напротив меня. Как только мы тронулись, маска светского льва сползла с лица барона. Он расслабил узел шарфа, откинулся на спинку и посмотрел на меня внимательным, цепким взглядом.

— Прости за этот спектакль в студии, Игорь. Это было не приглашение, а эвакуация.