Злость закипала во мне волной. Не жалость — жалость унижает. А именно профессиональная злость.

— Графу плевать, где спит его оружие, — равнодушно ответила она, глядя в стену. — Главное, чтобы стреляло. А бабушка… она всегда считала, что аскетизм закаляет характер. «Роскошь расслабляет, Лейла. Голод делает ум острее».

— Аскетизм — это выбор, — отрезал я, чувствуя, как скрипят зубы. — А это — нищета. Хороший шеф точит свои ножи, смазывает их маслом и хранит в бархате, а не бросает ржаветь в сыром сарае. Яровой — идиот, раз так содержит свои активы.

Вероника всё это время молчала. Она деловито поставила свой тяжёлый саквояж на стол, предварительно проверив его на устойчивость, и сняла перчатки.

— Лирику оставим для мемуаров, — её голос прозвучал резко и отрезвляюще. — Пациент, молчать. Шеф, не мешать. Свет, если можно, поярче.

Я щёлкнул выключателем. Тусклая лампочка под потолком, лишённая плафона, мигнула и неохотно залила комнату жёлтым светом.

Вероника подошла к Лейле. Никаких хрустальных шаров, никаких пасов руками или завываний на латыни. Она действовала как опытный хирург или… как очень дорогой механик.

— Руку, — скомандовала она.

Лейла протянула тонкую, почти прозрачную руку. Вероника перехватила её запястье, нащупывая пульс. Другой рукой она достала из кармана платья маленький прозрачный флакон с какой-то маслянистой жидкостью.

— Не дёргайся, — предупредила аптекарша.

Она капнула одну каплю масла на запястье Лейлы. Жидкость была фиолетовой, но, коснувшись кожи, мгновенно зашипела, пошла белым паром и стала грязно-серой, словно пепел.

Лейла вскрикнула, но не от боли, а от испуга.

Вероника нахмурилась. Она провела пальцами вдоль предплечья девушки, не касаясь кожи, на расстоянии пары сантиметров. Я заметил, как воздух под её пальцами слегка искажается, дрожит, как над раскалённым асфальтом.

— Ну что? — не выдержал я. — Жить будет?

Вероника выпрямилась и вытерла руки платком, который тут же брезгливо бросила в урну.

— Жить? Технически — да. Организм функционирует. Сердце качает кровь, лёгкие гоняют воздух. Но это ненадолго.

Она повернулась ко мне, и её лицо было серьёзным, без тени кокетства.

— Диагноз простой и паршивый. Ты — дырявый кувшин, деточка.

— Спасибо за комплимент, — огрызнулась Лейла, стуча зубами.

— Это не метафора, — жёстко осадила её Вероника. — Это факт. Твой магический контур пробит. Взломом родового сейфа ты сорвала предохранители. Теперь сколько в тебя силы ни вливай — едой, лекарствами, энергией — всё уходит в песок. Ты не держишь заряд. Тепло уходит, жизнь уходит. Ещё пару дней такой «диеты», и ты просто замёрзнешь насмерть посреди тёплой комнаты. Или уснёшь и не проснёшься.

Я вспомнил свой сон. Травка, её зелёные глаза и совет: «Привей её к себе, как ветку».

— А что насчёт кровной привязки? — начал я осторожно. — Как прививку.

Лейла подняла голову, в глазах мелькнул ужас.

— Нет! — выкрикнула она, и тут же закашлялась. — Никакой крови! Я не стану рабой! Я сбежала от бабушки не для того, чтобы посадить себя на цепь к повару!

— Успокойся, истеричка, — фыркнула Вероника. — Никто тебя на цепь сажать не собирается.

Она посмотрела на меня и одобрительно кивнула.

— Правильная мысль, Игорь. Но я бы не советовала. Кровь — это грязно, опасно и, главное, навсегда. Это магия прошлого века. Варварство. Мы найдём способ элегантнее.

— Какой? — спросил я. — Если она дырявый кувшин, её надо либо залатать, либо…

— Либо залить в неё то, что само станет заплаткой, — закончила за меня мысль Вероника. — Нам нужен «Живой Эликсир». Суп, бульон — неважно, как ты это оформишь кулинарно. Главное — суть. Это должна быть «жидкая жизнь».

— Я могу приготовить восстанавливающий бульон, — я начал перебирать в уме рецепты. — Крепкий, на говяжьих костях, с кореньями, добавить чего-нибудь…

— Не сработает, — покачала головой Зефирова. — Всё вытечет. Нужен фиксатор. Ингредиент, который, попав в организм, «схватится» и заклеит пробоины в ауре изнутри. Как цемент. Или как… клейстер.

Она полезла в саквояж и достала старинную книгу в кожаном переплёте. Быстро пролистала страницы.

— Вот. Единственный вариант. Корень Мандрагоры.

— Мандрагора? — я скептически поднял бровь. Ну а как я должен был себя вести? Нет, я понимал, что новый мир наполнен магией, но не думал, что всё может быть настолько… по-сказочному. — Та, которая визжит, когда её выдёргивают, и убивает всех вокруг?

Вероника рассмеялась. Звук был неожиданно звонким в этой убогой комнате.

— Игорь, ты перечитал бульварных романов. Или пересмотрел американских фильмов. Кулинарная мандрагора — Mandragora Edulis. Она не визжит. Она… поёт.

— Поёт? — переспросила Лейла сиплым шёпотом.

— Вкусом поёт, глупенькая. У неё сложный, землистый аромат с нотками трюфеля и старого коньяка… возможно. Она работает как клей для души. Связывает астральное тело с физическим так крепко, что никаким ломом не оторвёшь.

Что ж, ладно, спасибо и на том, что не придётся искать Сказочный лес с его магическими рстениями.

— Звучит как план, — кивнул я. — Отлично. И где мы её купим? В овощном ларьке у Ашота на углу? Или закажем доставку? «Алло, мне два корня поющей картошки, пожалуйста».

Вероника перестала улыбаться. Она захлопнула книгу с глухим хлопком.

— Если бы, Игорь. Если бы. За такой корень сейчас можно было бы купить половину этого квартала вместе с жильцами. Проблема не в цене. Проблема в том, что Mandragora Edulis считается вымершей уже лет пятьдесят.

— Считается? — уцепился я за слово.

— Официально — да. Её выращивали монахи в Южных предгорьях, но после войны плантации были уничтожены. Однако… — она прищурилась, глядя на меня. — В мире есть места, где хранят то, что считается потерянным. Частные коллекции. Старые оранжереи аристократов.

— Яровой? — предположил я.

— Вряд ли. У графа вкус примитивный, он любит силу, а не редкости. А вот у кого-то из «старой гвардии»… возможно.

В комнате повисла тишина. Задача из «сложной» превратилась в «невыполнимую». Найти вымершее растение в чужом городе за пару дней, пока Лейла не превратилась в ледышку. Отличный челлендж для кулинарного шоу.

И тут тишину нарушил громкий и протяжный звук.

Мы все трое посмотрели на Лейлу. Она залилась краской, которая ярко выступила на её бледных щеках. Она прижала руки к животу, но предательское урчание повторилось, ещё громче.

— Извините… — прошептала она, пряча лицо в воротник пледа. — Я не ела… только на шоу…

Я вздохнул. Вся эта мистика, ауры, мандрагоры, древние проклятия… А в центре всего — просто голодная девчонка в холодной квартире.

Я начал расстёгивать пуговицы пальто.

— К чёрту мандрагору. Пока что.

— Ты что делаешь? — удивилась Вероника.

Я снял пальто и бросил его на единственный стул. Затем принялся закатывать рукава рубашки.

— Я делаю то, что умею лучше всего, — сказал я, направляясь в сторону крохотного закутка, который здесь назывался кухней. — Сначала еда, потом геополитика. Война войной, а обед по расписанию. Вероника, посмотри, что у неё в шкафчиках. Лейла, где у тебя хотя бы соль?

— Там… в банке из-под кофе, — пискнула она.

— Отлично. Живём.

Я вошёл на кухню. Пустой стол, газовая плита с двумя работающими конфорками и одинокая сковорода. Вызов принят.

— Сейчас мы тебя накормим, «дырявый кувшин», — громко сказал я, открывая дверцу почти пустого холодильника. — А потом будем думать, чем тебя затыкать.

Я открыл холодильник. Внутри было пусто, как в голове у стажёра в первый день. Ну, почти пусто. Кое-что всё же имелось.

— М-да, — протянул я. — Негусто.

На полке сиротливо лежали три яйца, половина буханки хлеба, который по твёрдости мог соперничать с кирпичом, и одна морковка. Вялая, грустная морковка, похожая на сморщенный палец. В маслёнке обнаружился крохотный кусочек сливочного масла.