Что он там хотел сказать, я слушать не стал. Просто ткнул его пальцем в грудь, и диафрагмальную мышцу бугая скрутил мощный спазм. Диафрагма, если кто не в курса — это одна из главных мышц, обеспечивающих дыхание за счёт изменения объёма грудной клетки, а спазм её, соответственно, дыхание практически останавливает. Не совсем до конца, но ни вдохнуть, ни выдохнуть толком уже нельзя.

— Раз, — в установившийся тишине, нарушаемой лишь сиплым шипением, я поднял руку и демонстративно загнул палец. — В Войске Рубежа нет господ, все солдаты и офицеры — товарищи. Два — я не «пентюх», я вита…

— Бей его! — заорал заморыш, отскакивая при этом назад. А вот дружки «левого» молча и дружно шагнули вперед. И ударили слаженно и очень быстро, целя кулаками в голову. Пожалуй, мне помогла только выучка, полученная на тренировках у Ромара: буквально вбитая привычка при любой непонятной ситуации врубать ускорение и нырять за преграду. В данном случае я просто вжался в землю, пропуская удары над собой и из этого положения атаковал в ответ. Скажу честно — церемониться я не стал, одному сведя страшной судорогой бедро, а другому почти сразу же спровоцировал почечный криз. Ну, кому куда дотянулся. И только разогнувшись, понял, что встрял.

Согласно Уставу, нарушение дисциплины у Рубежников каралось на усмотрение командира, и фактически начиналось и заканчивалось на выборе типа казни. То есть можно было послать на штрафное задание (тут были шансы уцелеть), а можно — сразу в петлю или голову с плеч. Почему такая жестокость? А на войне как на войне…

Выпущенная с расстояния меньше пятнадцати метров стрела, попав в плечо, развернула меня вокруг своей оси почти на девяносто градусов: словно кто-то схватил за плечо сзади и дёрнул. Спасибо интегрированной бронепластине и сложной многослой системе распределения энергии удара в рейнийской бронекуртке: кольчугу пробило бы навылет, вместе с плечом. Не факт что стальной наплечник выдержал бы: на заставе держали стрелы только с бронебойными наконечниками. Вторая такая, лишь слегка отставшая по времени от товарки рассекла мне кожу на лбу: шлем так и остался лежать с остальными вещами. Повторно падая за тела поверженных мною «господ рядовых» я понял: стреляла та парочка, что занималась бэушными луками. Видимо, что-то пригодное в куче нашлось. И стрелы, мать их, нашлись. И тетивы. И стрелки! Вжимаясь в утоптанную до каменной плотности землю, я заметил, что у обоих уже по новой стреле на тетиве.

— …Наших бьют! — а это уродец добежал до двери склада.

Б…ть. Укрытие у меня было так себе, и… без всяких «и»! Нашарив метатель, упирающийся мне рукояткой в спину, я стараясь не показываться из-за живого бруствера, направил ствол примерно в направлении стрелков и выжал спуск. Грохот близкого разрыва ударил по ушам, Печать запульсировала, нагнетая Стихию к барабанным перепонкам. Вот теперь я рискнул выглянуть — и после этого уже не опасаясь, медленно поднялся на ноги. Шар огня прилично не долетел до стрелков, разорвавшись в воздухе, но всё же куда ближе к ним, чем ко мне. Это их спасло от прямого воздействия Стихии, но не от контузии — оба валялись на земле, прижимая ладони к ушам. Этих вычёркиваем. Я перевёл ствол в сторону дверного проёма как раз вовремя: оттуда высовывалась испуганная рожа горластого хмыря. Увидев направленный на себя магострел тот юркнул назад… и выкатился наружу от мощного пинка. Следующий вышедший за ним солдат сразу же оценил обстановку, рухнул на колени, глухо воззвав:

— Ваша светлость, не губите!

Надо же, как припекло, сразу признали во мне герцога.

— Все. На выход, — продолжая удерживать дверь на прицеле, приказал я, пинками отключая магическое воздействие у неформального лидера десятки наёмников и его двух, видимо, «офицеров». Н-да. Как там на моей Родине говорили? Понабрали по объявлениям? Твою мать. — Вы, четверо, тащите ко мне тех двоих. Живо! Лечить буду.

Энергичный жест «пистолетом» помог лучше всяких слов: четверо из складских сорвались на бег. Чёрт. А если бы метатель висел у меня на боку, как обычно, а не был передвинут за спину, конфликт вряд ли бы случился: эти гамадрилы из королевств, толком не ставшие Рубежниками, мне бы сходу кинулись сапоги целовать, как только офицер ушёл. Кстати, далеко уйти он точно успеть не мог, а взрыв наверняка вся застава слышала.

Твою мать… приехал на практику.

5.

— …Произошло случайное срабатывание механизма спуска оружия во время его демонстрации, — уже, наверное, в пятый или шестой раз повторил я.

— Не лей мне <результат пищеварения> в уши, ты… — Басс запнулся, и Фомоза вполголоса подсказал:

— Стажер Арн, товарищ капитан.

— …ты, стаж-жер!

— Десяток захотел ознакомится с редким образцом вооружения, и я пошел навстречу желанию сослуживцев, — и снова слово в слово спокойно повторил уже сказанное я. «Сослуживцы», стоящие рядом по стойке смирно никак кроме мимики выразить свое согласие не могли, но ей-то старались вовсю. Зависнуть в петле или получить самоубийственное задание им отчаянно не хотелось, кроме того я пообещал, что если со мной что-то случится — сдохнут они так и так. Мучительно и страшно. И ни капли не соврал: с отключенной поджелудочной железой, более не способной вырабатывать ни пищеварительные ферменты, ни жизненно-важный для управления сахаром в крови инсулин жить долго и счастливо ну никак не выйдет.

— Вы, <печально скорбные разумом индивиды>, лучше себе бы в тупые тыквы отстрелили! А если бы опалубка занялась?! <Нехорошие нелюди с противоестественными сексуальными пристрастиями>!!!

Разнос бушевал уже полчаса, но совершенно бестолку: все подробности офицеры выяснили за первые пять минут, после чего лейтенант, от разноса самоустранился, изображая памятник самому себе и подавая редкие односложные реплики. Я как заведённый отвечал на все претензии одним и теми же фразами, а тринадцатый десяток… у этих чем дальше, тем больше на лицах проступало выражение «ПРОНЕСЛО!!!» Что ж, у наёмников был большой опыт службы разным нанимателям, и они, как и я, знали: орёт — значит, сделать больше ничего не может.

Придраться офицерам действительно было не к чему: лейтенант и капитан подарили нам аж целых семь минут, за которые я привёл всех пострадавших в порядок — ну а с обмундированием тринадцатые и сами справились. Разумеется, на звук разрыва по стене по галерее на стене секунд через тридцать прибежала тройка дозорных, но и они ничего такого не могли бы рассказать: один их сослуживец быстро оказывает помощь другим сослуживцам. Собственно, дозорных интересовало только, был ли прорыв твари или тварей за стену, как только они поняли, что причина была внутренней — сразу же вернулись на свой пост. В итоге единственным следом инцидента осталась круглая дырка в районе плеча на моей бронекуртке — но в силу особенности пошедшей на внешний слой кожи она после извлечения стелы казалась практически незаметной. Пункта на счет неосторожного обращения с оружием, не повлекшего за собой человеческих жертв, в Уставе Войска не было (вполне объяснимое упущение), ну а опасливые взгляды десятка в мою сторону, которые Фомоза явно заметил, к делу было не пришить.

— Лейтенант, разберитесь… тут, — спустя еще десять минут пустого ора, распорядился наконец Басс, словно по повороту выключателя утрачивая интерес к произошедшему. «Так точно, товарищ капитан» Фомозы донеслось уже в спину — и опять командир свалил все решения на помощника. Замком бросил взгляд на меня, на короткую шеренгу десятка — как-то так само собой вышло, что мы встали раздельно. Спросил:

— Надеюсь, больше никаких… проблем?

— Никак нет, господин лейтенант! — слаженным хором прорычал десяток.

— Товарищ, не господин, — поправил, тяжело вздохнув, мужчина. — Все господа и слуги остались там, где живут люди. На территории чудовищ мы все равны, и все одинаково ходим под смертью…

Точно так, слово в слово, было написано в первом параграфе первой главы Устава. Но в исполнении Фомозы эти простые утверждения звучали… очень внушительно. Слишком он просто их говорил — не заученно, а так, словно озвучивал непреложную истину. Я проникся.